Глава 39

Родной дом сегодня кажется как никогда отталкивающим местом.

Я останавливаюсь у парадной и пялюсь на серую пятиэтажку, пытаясь уложить в голове этот факт. Чертов Арсеньев сумел испортить даже это чувство защищенности и душевного покоя от места, которое всегда было крепостью умиротворения. Я хранила так много приятных моментов и ностальгических воспоминаний в своей голове, а теперь они перечеркнуты новыми, которые принес с собой призрак прошлого и прошелся грязным ботинком по моей заштопанной душе.

— Ну что, дочь, все еще куришь втихаря? — прокуренный голос выводит меня из транса, и я не сдержанно выругиваюсь.

Дядя Саша — сосед с первого этажа — подкрался как чертов ниндзя. Стоит, вытряхивает пачку «Балканской звезды» трясущимися руками. Все тот же, что десять лет назад, но, если присмотреться, уже другой. Постарел. Помню, раньше гонял нас с девчонками из-за трансформаторной будки, где мы пускали по кругу сигарету, которую стрельнули у парней постарше или кто-то вытянул из пачки своего отца. А сейчас дядя Саша уже не гоняет, садится на скамейку, придерживая больную коленку рукой и только со второй попытки справляется с зажигалкой.

Знакомый горький запах дешевых сигарет забирается в ноздри и щекочет слизистую.

Или это осознание, что ничего уже никогда не будет прежним. Время все меняет. Меняет всех.

— Бросила, — говорю тихо, делая шаг в сторону, чтобы не пропахнуть сигаретами перед встречей с мамой.

— Эт правильно, — затягивается сосед.

“Знаю. Если б еще от этого полегчало, дядь Саш.”

— Я б тоже бросил, да возраст уже не тот, так и помру с сигаретой в зубах, — смеется он, мечтательно смотря вдаль. — Вот папашка твой все собирался, да не успел.

Упоминание отца привычно перетряхивает нутро и вытаскивает наружу не лучшую мою версию. Лицо застывает в хладнокровной гримасе, тогда как острый язык спешит подобрать язвительный укол говорящему. Не могу это контролировать. Это отвратительно слушать чужие воспоминания о самом близком человеке, о котором сама не помню ровным счетом ничего. Особенно, когда его упоминают так пренебрежительно и вскользь. Словно “а что такого?” Был человек — и нет. Со всеми бывает.

Но только не для меня.

— Не боитесь тоже не успеть? — холодно усмехаюсь я.

— А я что? И так помру, так чего единственного удовольствия себя лишать? — не впечатленный моим не учтивым вопросом, отвечает дядя Саша. — Правильно?

Обращенный ко мне вопрос я игнорирую, хмыкаю, отворачиваюсь и шагаю к парадной. Раз уж пришла.

Недавно поднятое шикарными туфлями настроение уже валяется в коматозе и идея утереть нос Арсеньеву своей взрослой позицией и хладнокровием вылетело в трубу. Я раздражена, расстроена, злюсь. Испытываю десяток эмоций, раздирающий глотку наперебой. Последняя капля — непрошеное воспоминание об отце — окончательно выбило из колеи.

Я останавливаюсь возле квартиры и с секунду еще размышляю, не развернуться ли назад. Они не знают, что Антон одним точным попаданием взял меня на слабо. Я все еще могу выйти победителем, если не приду. Но это так тупо — стоять под дверью и не войти, особенно когда мама будет так рада. И я соскучилась. И точно достаточно сильна, чтобы вытерпеть этот последний день на Титанике.

И отпустить уже Арсеньева с богом.

Из кухни доносятся веселые голоса мамы и тети Вали. Это привычная картина у нас дома, даже вызывающая улыбку. Сколько себя помню, такие посиделки были традиционным вечерним обрядом чуть ли не через день. Они закадычные подружки, всю жизнь в сцепке друг с другом, и в горе, и в радости, как ни один мужчина рядом с ними не смог. Один слишком рано ушел из жизни, второй — в новую жизнь. И вот остались только они — две подпирающие друг друга колонны. И мы с Антоном — две неизменно отталкивающие друг друга стены.

Я оставляю пакет с кедами в коридоре и продвигаюсь в сторону кухни, не снимая туфель. В квартире все еще пахнет сыростью от потопа, а палас из прихожей так и сушится у стены, так что могу себе позволить.

— Ангелия!

Мое появление вызывает бурю эмоций. Мама подскакивает, обнимает, следом тетя Валя тискает за бока. В гвалте их голосов и попытках состроить ответную радостную улыбку, не сразу понимаю, что Антона здесь нет. Чертов предатель вынудил меня приехать, а сам слился.

Уже пакует чемоданы? На полпути в аэропорт?

Да пофиг.

Но каков подлец. Снова делает это: срывает мой план быть выше всех этих чувств и выигрывает. Гребаный шах и мат — заманить меня сюда и свалить самому.

И кто еще ведет себя не по-взрослому?

— Приехала, — обжигает затылок вкрадчивый голос.

Меня встряхивает.

Все-таки здесь. Я не оборачиваюсь, потому что мурашки, растекающиеся на руках, уже рассказали, что он у меня за спиной. Тело вытягивается в струну, словно в ожидании опасности. Как дичь в предчувствии хищника. Замечательно, теперь я гребаная косуля.

Сзади меня проплывает тень, а затем на периферии появляется и сам Арсеньев. Сердце гулко заходится в припадке, словно Иисус воскрес, и я увидела чудо. Зараза. Чертов орган-предатель сейчас выдаст меня с потрохами.

Но я крепкий орешек. Держу лицо отрешенно-доброжелательным, улыбаюсь маме и весело хохочущей тети Вали. Они наперебой что-то рассказывают, сажают за стол, ставят мне тарелку и накладывают какую-то дикую гору еды. А я только и делаю, что пытаюсь не смотреть в сторону маячившего черным силуэта, а зафиксировать взгляд на двух разгоряченных женщинах напротив.

— И вот мы сходим с самолета, а там плюс тридцать пять, вокруг апельсины! А мы в куртках, у меня еще шарф намотан! — смеется мама.

— А автобус стоит, ждет всех пассажиров и кондиционер не работает! — продолжает тетя Валя.

Я активно киваю, восхищенно вставляя: «как здорово», «вот это да» и коронное «ничего себе». Они моей фальшивой насквозь техники активного слушания не замечают. Достают телефоны и пытаются по очереди подсунуть мне под нос абсолютно одинаковые фотографии дороги, деревьев, домов, снятых через стекло движущегося автобуса.

Я берусь за вилку и всовываю в свой рот какой-то салат, продолжая восхищенно охать. Жевать — это хорошо. Жевать — это спасательный круг, когда сказать категорически нечего. Но опасность заключается в том, что только моргни, зазевайся, отвлекись, и глаза уже предают, впиваясь взглядом в чужой-родной взгляд.

Какого черта он сидит так близко? Какого черта так смотрит? Кожа воспламеняется от его острого взгляда и руки, что находит мою под столом.

Я закашливаюсь.

Господи, какого хрена он творит?

— И вот нас привозят в отель, а там — красотища-а-а, — восхищенно тянет мама. — Как дворец! Люстра — на пол… этого, как его, Валь?

— Ресепшна! — подсказывает мама демона, что лапает меня под столом.

Верный пес, ага, как же. Цепкий хищник, вцепился рукой в ладонь и наглаживает до мурашек по позвонкам и горячего шара в животе. Я пытаюсь выкрутится из его смертельной хватки, но он лишь едва заметно усмехается уголком губ, уводя взгляд в сторону рассказчиц. Будто не мне эта саркастичная полу-улыбочка. Не моим никчемным попыткам освободиться.

Подушечкой пальца он выписывает круги на захваченном запястье, видимо, пытаясь меня успокоить. Откидывается на стуле и попивает светло-пшеничный напиток из бокала. Мне тоже такой налили, он пахнет виноградом и освобождением. Но я же бросила, черт. Я и его бросила, а он опять испытывает мою волю на прочность. День искушений. Чертова дрожь от его манипуляций растекается до самого трепыхающегося сердца. Мне некомфортно. Я хочу вырваться, ударить его побольнее и убежать. Зачем он все это делает? Зачем эта запятая, после моей жирной точки?

— И вот донес он наши чемоданы и стоит в дверях… а чего стоит мы понять не можем, — смеется мама.

К смеси раздражения прибавляется еще и чувство вины, потому что эмоциональный рассказ двух радостных женщин я слушаю вполуха и через слово. Даже не представляю о ком они сейчас и о чем. Все мое нутро сосредоточено на разгадке этих манипуляций под столом. На том, чтобы заглушить рвущийся инстинкт убийцы и успокоить барабанящий пульс.

— А он говорит: можно в любой валюте. Оказывается, по-русски шпарит! — за столом вновь взрывается смех, я натужно присоединяюсь.

Нужно расслабиться. Я могу сделать вид, что ничего не происходит, вынуть спицу из позвонков, что держит меня в позе гончей собаки, и просто порадоваться за маму. Делаю глубокий выдох, отпуская напряжение, тянусь за бокалом и делаю спасительный глоток. Всего глоток — маленький и сладкий, но растекающееся по пищеводу тепло быстро делает то, что никакое самовнушение не помогает: расслабляет. Я откидываюсь на стуле и позволяю руке в плену стать мягче и безучастнее.

Мне все равно на твою провокацию, Арсеньев. Мне все равно.

Но он не сдается, едва почувствовал мою капитуляцию, делает новый ход: переплетает наши пальцы и укладывает на свое бедро.

Господи, как я устала. Что тебе от меня надо, хищник-пес?

Мой сверлящий его щеку взгляд достигает цели. Антон снова оборачивается ко мне, наши глаза находят друг друга. Я не понимаю, что на их дне, не могу прочитать послание. Он, наверняка, считывает меня на раз. И вот мы продолжаем сидеть, пытая друг друга взглядом, испытывая волю другого. Наши любимые переглядки. В детстве я всегда выигрывала, но сейчас не чувствую для этого сил. Просто смотрю. Он тоже смотрит. Секунду, вторую, минуту, час. А может это все та же секунда, попавшая в бесконечность, застрявшая в нас обоих.

— Я же вам сувениры привезла! — вклинивается в наше соревнование тетя Валя. Шумно встает из-за стола, суетится.

— Я помогу тебе! — следом мама громко отодвигает стул и встает. — Мы же все в твой чемодан уложили..

Еще секунда и обе удаляются, оставив нас с Антоном вдвоем. Я, наконец, вырываю руку у похитителя ладоней. Растираю запястье, словно стирая мужской след на нем и свое онемение.

— Это прикрытие, — усмехается он. — Оставили нас вдвоем.

— Все поняли? — встревоженно возвращаю ему взгляд.

— Мне кажется, мама всегда знала, — легко пожимая плечами, отвечает Антон. — Более того, почти уверен, что был план.

— План?

— Ну знаешь, — криво улыбается он. — Со всеми этими: у тебя сын, у меня дочка, вот было бы здорово…

Я выпускаю нервный смешок и снова тянусь за бокалом. Дурацкая привычка. Одергиваю себя и ставлю бокал обратно, так и не поднеся к губам. Нужно сохранять твердость во всем.

— Их план с треском провалился, — выпускаю ехидно в стену напротив.

— Думаешь? — касается теплое уха.

— Не надо, — одергиваю плечом, словно отгоняя муху. Надоедливую, терзающую муху.

Антон послушно отстраняется.

— Да, я помню, “так лучше”.

— Вот именно! — говорю твердо, скрещивая руки на груди. — Давай будем придерживаться твоего же плана и вести себя, как взрослые.

— Хреновый у меня был план, — тихо смеется.

— Зачем вообще надо было меня сюда заманивать? — все-таки поворачиваюсь к нему.

— А я тебя заманил? — расплывается в лукавой улыбочке.

— Мне не шесть лет, Антон, я понимаю, что ты взял меня на слабо. И то, что я пришла, не значит, что повелась. Всего лишь уступила, чтобы доказать, что выше всего этого. И сделать маме приятно.

— Да, мама — это святое, — кажется, смеется надо мной.

— Какой же ты мерзкий, — с шумом отодвигаю стул и встаю. Бесит. — Кто еще тут ведет себя не по-взрослому?

Жесткая хватка на запястье не дает мне пройти мимо него. Я кидаю испепеляющий взгляд в его бесстыжие глаза и надеюсь, что он сейчас превратится в пепел. Отличное выйдет удобрение, отправлю Иде в деревню.

— Ладно, я сдаюсь, Ангелина, — примирительно говорит он, смотря каким-то особенно проникновенным взглядом снизу вверх. Таким он мне нравится: немного жалким и у моих ног. Я устала вечно пялиться на него, как на бога, неплохо для разнообразия поменяться местами. — Выкидываю белый флаг, снимаю барабан. Давай еще раз поговорим?

— Как меня достали твои разговоры, Арсеньев. Что тебе надо от меня, в конце концов? — устало выдыхаю я.

— Кто б еще мне сказал, что мне от тебя нужно, мелкая, — усмехается он. — Все жилы мне вытянула, одни оголенные нервы остались. Только знаю, что нужно.

Он замолкает. Я молчу тоже. Так себе признание, но ты продолжай.

— Кажется, я вчера разгадал величайшую загадку вселенной, — тянет меня на себя, я по инерции делаю шаг вперед и тут же оказываюсь в его твердых руках. Он обхватывает меня за талию и зажимает коленями ноги. Хитрец. Так не убежать. — Ты говоришь “нет”, но на самом деле это всегда “да”.

— Пф-ф-ф, — некрасиво фыркаю я, закатывая глаза. А о какой женщине не скажешь того же время от времени? — Ничего банальнее не придумал?

— Выслушай до конца, — снова ловит мой взгляд и заставляет меня за него зацепиться.

Все-таки сверху он по-особенному хорош.

— Ты строишь вокруг себя стены, чтобы никто не пробрался глубже. Всегда нападаешь первой, чтобы не быть пораженной. И лжешь, чтобы удержать лицо. Или сердце. Я только вчера это понял. Ты так часто врала мне в лицо: “я тебя ненавижу”, “я не буду тебя ждать”, “так мне будет лучше”… — глухо произносит он, а я не удерживаюсь от того, чтобы впиться ногтями в его плечи.

Мне тяжело стоять. Он сейчас препарирует меня без наркоза.

— Я, наверное, был очень глуп.

— И слеп, — добавляю не без удовольствия.

— Туп, слеп, что еще?

— Невыносим!

— Хорошо, — упорно соглашается.

— Ты мучил меня, — признаюсь.

— Ты мучила меня, — не отстает он. — Мы та еще парочка, правда?

— Мы совсем, совсем не пара, Арсеньев. Что тебе опять в голову взбрело? Ностальгия в чемодан попала? Последние презервативы из пачки потратить не на кого?

Я несу откровенную дичь, пытаясь, как он и сказал, ударить первой. Потому что тогда я не проиграю этот бой. Но он не ведется. Только смеется и крепче сжимает пальцы на моей талии.

— Что и требовалось доказать. Убери уже колючки, ежик. Я сдаюсь.

— И что это значит?

— Я возвращаюсь, Ангелина. Я возвращаюсь домой.