Глава 40

Дорогие читатели! В главу 39 внесены коррективы, пожалуйста, читайте финал вместе с ней!

Как же ты меня измучил, Антоша. Истоптал мозг в мягкую кашу и вычерпываешь его по чайной ложечке.

Родители возвращаются очень вовремя, как раз между его “я возвращаюсь” и моим желанием дать ему хорошую такую затрещину. Потому что нельзя так. Нельзя разрезать меня вдоль и поперек, и насыпать в открытые раны соли, а потом лить сверху сироп, в надежде, что все само склеится.

Не склеится, загноится.

— Вот, это на турецком рынке купили. Там все так дешево! — мама шумно выгружает содержимое целлофанового пакета на стол. Тетя Валя рядом не отстает от нее и принимается рассказывать, как там все ярко, красочно, улыбчиво. Будто и не они тут красноречиво слиняли от нас и очень вовремя появились обратно.

Я не свожу потрясенного взгляда с Арсеньева.

Он возвращается! Как пафосно это звучит. И снисходительно. Еще вчера он благодарил меня за то, что я его отпустила, а сегодня “разгадал тайну вселенной”. И как я должна реагировать? Поблагодарить, что, наконец, снизошел до меня?

— Вот, это тебе, Антош, отвезешь Яночке подарок.

Меня не хило прикладывает инородным именем. Яночка? Я распахиваю глаза и буквально таращусь на меняющегося в лице Арсеньева. Тетя Валя протягивает ему красивый розовый флакон, он не глядя берет.

— Это розовая вода, — объясняет его мама. — Сто процентов натуральная!

Значит, она еще не знает. А то, что нам показалось за намеренное сводничество с их стороны было лишь нелепым совпадением. Они реально ходили за подарками.

— Спасибо, — кивает Антон. И не объясняется.

Молчит, вертя в руках дурацкий розовый флакон.

И это взвинчивает меня до ста градусов по шкале нервозности. Просто вот… зачем мне тут заливать про возвращение Будулая, когда сам еще до конца не принял ситуацию. Если бы все было окончательно решено, ему не составило труда повернуть свой язык и сразу расставить все точки над И. Чтобы никаких путей к отступлению. Но он, чертов пес, так не делает. Ему нужна подушка безопасности, если я вдруг взбрыкну и дам ему в печень. Именно этого мне сейчас хочется больше всего.

Но вместо этого круто разворачиваюсь на пятках и радостно спрашиваю:

— А что мне привезли?

— Вот, Анге́лочка! — тетя Валя выуживает из кучи вещей на столе какую-то безобразную штуковину на шнурке. — Око Фатимы! Амулет от сглаза.

Я нервно фыркаю, смотря на это чудо стеклодува. Потрясающе. Невестке — средство для красоты, мне — чтобы не сдохла от неприятеля. Потрясающе. Просто… восторг.

Цепляю этот синий глаз пальцем и раскачиваю, как маятник.

— Какая… необычная вещица! — восхищенно говорю я, всматриваясь в этот глаз.

— Ой, Анге́лочка, такая вещь! Турки в это все очень верят, продавец нам рассказал, что по их поверью, этот голубой глаз следит за всем, что происходит с его владельцем и уберегает его от злых людей и всяческих несчастий. Ты столько работаешь с людьми, тебе он очень нужен!

Моя кривая улыбка наверняка выглядит больше пугающей, чем благодарной, но я все равно вешаю это уродство себе на шею. Проверим, работает ли.

Пока мама занята шуточной перепалкой с тетей Валей на тему количества купленных магнитиков, Арсеньев совершает очередной подлый маневр. Подходит ближе, касается руки раскаленными пальцами. Я дергаюсь, как ошпаренная. Нет уж, Антоша, не сейчас, не снова. Никаких подстольных игр, никаких больше провокаций втихую. Если ты такой смелый, все для себя решивший — озвучь это при всех. Скажи, и я тебе поверю. Дам шанс, который ты просил. Как дура сяду у окошка и приму целибат настолько, насколько ты меня попросишь, но просто… не будь трусом. Не оставляй себе путей отхода.

— Как думаешь, Яне понравится подарок? — громко спрашиваю его.

Вот тебе шанс, Арсеньев. Прямо в руки вложили, просто не просри.

Глаза мамы и тети Вали поднимаются на Антона, я отхожу от него на шаг, чтобы видеть лицо. Секунды тикают к глотке, отмеряя неизбежный исход.

— Понравится, — кивает он.

Права была тетя Валя, отличный амулет, уберегает от несчастий. И мудаков.

* * *

Я выбегаю за дверь, едва расцеловавшись с мамой, пока тетя Валя заняла Антона. Вечер походил на грустную вариацию теннисной партии.

Он делал ход, я отбивала. Цеплялся за мои пальцы — я вонзала каблук в его голень. Пытался увести поговорить — я сильнее увлекала маму в диалог. Куда прозрачнее, правда? Но он не сдавался.

Я злилась. Очень, очень злилась на него. За то, что сначала рассыпается в радужных фантазиях, увлекая меня с собой, а потом жестко прикладывает лопатками о землю. Он не сказал. Так и не признался, что нет уже никакой Яны, хотя я давала шанс не единожды. Но он решил по-другому. И это его “давай поговорим наедине” шепотом, украдкой — только усугубило ситуацию.

Потому что для чего? Он прекрасно владеет языком, но зачем мне слова, когда они не подкреплены действиями? Сколько бы время и поросшая волосами грудь не твердили, что передо мной взрослая версия того человека, которого я знала, он остался все тем же слепым идиотом. К тому же трусом.

Я злилась, а теперь просто расстроена.

Таксист везет мое расстроенное тело домой, а я только и делаю, что смотрю на мигающий в руках телефон. Звонки не прекращаются. Его имя на экране смазывается от того, как долго я в него вглядываюсь. Никаких слез больше нет, я высушена до дна еще вчерашним вечером. На нем стоило и остановиться. Там, где я еще не разочарована в нем, там, где точку поставила я.

Но он все испортил. Опять.

Выключаю телефон и устремляю взгляд на проносящиеся вечерние огни Питера за окном.

Все хорошо.

Я злилась, была расстроена, а сейчас настала стадия отупения. Я своего решения не изменю, он может хоть колесом изойтись от Хабаровска до Питера. Ничто не убедит меня в том, что все это для меня. И ничто не убедит, что это однажды не изменится.

Ненадежный он человек.

Не понял мою любовь тогда, не сумеет принять ее и сейчас. Потому что нужно досуха и без остатка, я по-другому не хочу. Никаких полумер и маленьких одолжений. А сейчас я опять на вторых ролях, за какие бы партии не бралась.

Почему не сказал маме?

Дома бросаюсь в постель и тут же засыпаю. Тяжелым, болезненным сном. От которого бросает в жар и мокнет простыня, который не выпускает из своих тревожных лап до самого рассвета, а поутру оставляет след холодной испариной на коже.

Телефон не включаю, вплоть до работы и еще час, пока жду взлета самолета, на котором мое прошлое уедет в свое будущее. Плохо подмечать такие детали, как время отлета, оброненное ненароком в семейном разговоре. Или то, как нежно отзывается тетя Валя о девушке, которую ни разу не видела вживую. Интересно, узнай она все, не струсь он вчера, полюбила бы она меня так же сильно как ту эфемерную “жену”? Ведь любит сейчас, когда я не имею отношения к ее сыну.

Но то, конечно, другое дело. То — родная кровь.

Хорошо, что это воскресенье рабочее. Плохо, что в конце недели целых три дня пустоты. Но я найду чем себя занять, мне не привыкать.

В сумке болтается амулет от сглаза, который она мне подарила. Очень кстати, коллеги смотрят на меня так, словно я заявилась сегодня топлес. Игнорировать эти взгляды — единственное на что я сегодня способна. Потеряла хватку, да. И плевать.

Встаю за кофе, пока жду ответ от “Нового дома” на свое вкусное коммерческое предложение. Тарелкин разрешил вкатать туда доп. скидку в счет процента продавца, и я не поскупилась на все пятнадцать процентов. А с учетом, что качество товара у нас их ранее устраивало, и дело было скорее в отсутствии индивидуального подхода, который я гарантировала, я уверена в благоприятном исходе.

Хоть где-то должно попереть.

Возможно, я не зря распиналась перед подругой, вещая о не такой уж и злой доли карьеристки. Не везет в любви — надо таранить следующие ворота. Я вполне себе могу построить карьеру и стать самодостаточной во всех отношениях, чтобы никакая надежная крепость мне была не нужна. Я уже сама себе тыл и защита, осталось только обеспечить материальную опору.

Ставлю честно украденную капсулу с ореховым латте в кофе-машину и бросаю взгляд в окно. Ничего конкретно не ищу, просто пытаюсь уйти от любых мыслей о взлетной полосе и небе над Питером. Хоть бы распогодилось и рейсы не отменили. Хоть бы он улетел.

Пока чудо-аппарат грозно чихает, нахожу взглядом окно бывшей работы. Мысль цепляется за какую-то соломинку. Что-то важное, тревожащее нутро было на повестке дня. Помимо увода крупного клиента. Точно, Державин же писал мне слезные смс.

Хотя слез там не было, скорее привычный пафос и легкая снисходительность, но я умею читать между строк. Он предлагал мне должность? Черт, нужно перечитать те дурацкие сообщения, я была в состоянии аффекта, запросто могло переглючить.

— Латте? — раздается удивленное прямо над ухом.

— Ореховое, — скупо комментирую я. Неприятный Денис все еще неприятный. Сегодня даже как-то по-особенному.

— И за какие такие заслуги, интересно. Отродясь ничего круче капучино нам не выделяли, — потряхивает пакетик сахара с многозначительным выражением на лице. И что бы это могло значить?

— Преимущества работы по выходным, — пожимаю плечами, забирая кружку из-под автомата.

— Так вот, как это теперь называется, — хмыкает этот плохой человек.

Вот честное слово, инстинкт самосохранению у него, как у болонки. Мелкая тявкающая тварь, не понимающая, что переехать ее на раз-два.

— Слушай, давай уже разберемся, — зло грохаю чашкой о столешницу, выплескивая часть содержимого на красивую салфетку. — Чем я тебе так не угодила?

— Ты серьезно спрашиваешь? — прищуривается Денис, нервно вдавливая кнопку на кофе-машине. — Думаешь, здесь все такие идиоты и не понимают, что ты засланный казачок? Просто эти, — кивает он на парней в уже полюбившихся мне свитерочках. — Боятся и лижут. Я не из таких.

— Ты обычно сосешь? — ох, зря он тронул палкой улей. Особенно в этот сложный, сложный день. Я же не только улыбаться умею.

Неприятный Денис багровеет на глазах. Понятное дело, что моя гомофобная шутка его не хило приложила. Но и меня с грязью мешать тоже дело неблагодарное.

— Эй, эй, Дэн, давай потише, — на помощь другу вызвался зал. Ожидаемо, это добрый Сережа.

— Что за странные фантазии на тему моих мотивов работы? — спрашиваю уже у него, потому что мозг Дениса наверняка покрылся испариной от напряжения.

— Согласись, все выглядело странно, — робко оттесняя друга с горячей чашкой в руках, объясняет он. — Плакат этот и тебя тут же берут на работу.

— Тут не ко мне вопросы, а к вашей начальнице, — складываю руки на груди.

— То есть сначала мы думали, что ты на конкурентов промышляешь, как раз “Новый дом” к ним перетек, как только ты устроилась. А потом Тарелкин… сам лично…

— Что?

— Карина Георгиевна без указки Юрия Константиновича бы не стала…

— Что ты мямлишь, Сережа? — раздражаюсь уже на него. — Намекаешь, что меня поставили к вам? Чтобы что? Следить, сколько кофе вы изведете? Ты сейчас серьезно?

— Г-готовилась же реорганизация, — начинает заикаться он.

— О, боже! — всплескиваю руками так, что он даже отшатывается. — Да я понятия не имела об этом всем. И Тарелкина вашего впервые увидела несколько дней назад. Все это просто дурацкое совпадение.

— Он с тобой на встречу поехал, — подает голос присоединившийся к нам Константин.

Встали в кружочек, окружили меня. Клуб мамкиных хулиганов.

— Отлично, давайте гнобить меня за то, что я хороший продажник и умею это презентовать, — разворачиваюсь на каблуках и прорываюсь сквозь их кольцо. — Может, стоит задаться другим вопросом: почему никого из вас он взять не захотел?

Злая и раздосадованная сажусь за свой стол и пять раз подряд обновляю почту. От нечего делать и раздражения, но, когда вижу новое письмо, не удерживаюсь от радостного возглас. Есть! Они согласны.

— А как вам это? — разворачиваю монитор к медленно бредущим на свои места парням. — Я вернула “Новый дом”! За три дня. А через несколько часов поеду за подписанными допниками к “Армадилло” на расширенную линейку поставки. Может, пора уже искать бревно в своем глазу? — впиваюсь взглядом в неприятного Дениса, презрительно сморщившего лицо.

— Ты извини, — на край моего стола приземляется чашка с кофе, который я так и не пригубила. — Просто реально странно все выглядело. Я не сторонник теорий заговора… но все к одному.

— Бред, — все еще раздраженно кидаю я, возвращаясь к экрану.

— Бред, — соглашается Сережа.

На этом наша живая беседа утихает. Все рассасываются по местам и особенно сосредоточенно начинают терзать клавиатуру. Понятия не имею, что они там делают, но уже и не интересно, честное слово. Они проявили себя во всей красе.

Подготовив договор на подписание для “Нового дома”, отправляю его на печать и несу экземпляры в приемную. Когда Тарелкин проверит, поставит печать и подпись, можно отправляться на встречу.

Возвращаюсь в кабинет и берусь за сумку. Пора сделать перерыв.

Спускаюсь вниз и перебежкой добираюсь до кофейни в соседнем бизнес-центре. Я заслужила немного покоя и сладкой комы от сырного Латте, раз уж попить кофе в кабинете мне не дали.

Пока жду свой заказ, достаю телефон и включаю. Пора. Он, ожидаемо, разражается миллионом оповещений. Выключаю звук и смотрю на время. Улетел. Все кончено.

Почему-то на языке собирается горечь. Нет, не потому, что ждала, что он все-таки найдет способ добраться до меня и все объяснить. Хотя да, мог, знает же рабочий адрес, мог у моей мамы спросить домашний, в конце концов, этой приоткрытой форточки было более, чем достаточно, если бы правда хотел. Но он хотел недостаточно. А я такая безнадежная дура, раз ждала этого финального рывка от него, несмотря на все мои самоустановки.

Но все к лучшему. Так лучше.

— Ангел мой, ты неуловима, — раздается за плечом.

Знакомый терпкий запах проникает в легкие, а локтя касаются привычным жестом собственника.

Как не вовремя.