Глава 15

Ида

Никогда не думала, что поцелуй может быть таким. Осторожным и безумным.

Горьким и сладким. Робким и жадным.

Но мы качаемся на этих волнах, разгоняясь за доли секунды, падая, выплывая, позволяя накрыть нас с головой. Возможно, всё это чувствую только я: новый удивительный мир, где все вокруг стёрлось, стало матовым и непрозрачным. Где звуки сошлись в одной точке — биения наших сердец и громкого дыхания.

Я ждала, что наши губы сомкнутся, помнила, как лучше повернуть лицо, насколько приоткрыть рот, чтобы все выглядело натурально. И мы следовали чёткому плану: мягкие движения вверх-вниз, захватить нижнюю губу, потом верхнюю, пустить немного дыхания друг в друга. А потом кто-то робко коснулся другого языком (я?), второй подхватил, поцелуй углубился. То, что начиналось, как хорошо отрепетированное выступление для зала полного зрителей, переросло в чистую всепоглощающую импровизацию.

Холодные пальцы скользнули по моей щеке, мурашки рассыпались по спине и рукам. Ладонь крепко сжала затылок, фиксируя мою голову, не давая отстраниться, глотнуть воздуха. Хотя я его и не хотела, мне нравилось это состояние на грани пропасти: скованные лёгкие, головокружение, пульс сто двадцать. Адреналин стал качать кровь, не сердце.

Я становлюсь смелее, захватываю ладонями лицо Курта в большую скобку, пальцами вывожу узоры на его чуть шершавых щеках. Во рту так много его вкуса, так горячо. Нос щекочет его чуть горьковатый запах, за закрытыми веками — фейерверки.

Я, как маленькая обезьянка, обхватываю его бедра коленями и забираюсь повыше, прижимаюсь к Вове плотнее. Его рука, та, что не сжимает волосы на затылке, смело ныряет в штаны, ложится на холодную кожу, подталкивает меня чуть вверх, сжимая чувствительную кожу почти до боли.

Как мне нравится, боже.

Какая-то важная картинка со свистом проносится в голове и тут же рассеянно исчезает. Что-то шевелится в груди, какое-то чувство тревоги, но оно забивается другим: диким, неконтролируемым возбуждением. Так хорошо, что хочется плакать.

Нервы оголены, пульс зашкаливает, хочу ещё, больше, пожалуйста.

Приподнимаюсь чуть вверх и опускаюсь вниз, скользя по твердому жёсткому телу подо мной. Ловлю мужской стон губами, отвечаю ему тем же. Безумие. Чистое, не смазанное ни единой мыслью безумие. В ушах давно бьют барабаны, а тело захвачено лихорадкой. Ещё, ещё, ещё, ещё.

И когда пик эмоций переваливает очередную шкалу возможностей, когда сердце, кажется, больше не может выдерживать ритм, а лёгкие жжет от отсутствия кислорода, все стихает.

Волна, накрывшая нас с головой, медленно отступает. Как-то сама собой. Мы чувствуем тот самый момент торможения, когда губы замедляются, рваное дыхание переходит в глубокие вдохи, пульс выравнивается. Наши губы, ещё мгновение назад, склеенные, словно навечно, разъединяются. Я утыкаюсь носом в мужскую щеку, он делает тоже с другой стороны. Его пальцы массируют кожу головы под волосами, скорее рефлекторно, нежели осознанно, как отголосок того, что только что было. Мое тело, ещё недавно совсем невесомое, вмиг тяжелеет. Я впиваюсь пальцами в острые плечи, боясь рухнуть на пол, пронзенная случившимся.

Мы медленно движемся: наши носы скользят по коже друг друга, встречаются посередине, отталкиваются друг от друга. Глаза распахиваются, зелень встречается с серым небом. Перед глазами пелена, какая-то дымка, что никак рассеется. В моем взгляде, в его. Я опускаю его на губы напротив, не веря, что они больше не на моих губах. Мозг упорно молчит, уступая место кричащему телу. Меня магнитом тянет обратно. Я сокращаю расстояние между нами со скоростью света гаснущей звёзды, достигающей нас через шесть сотен лет от ее рождения. По миллиметру в минуту, час, год. Полярность магнита сменилась и словно отталкивает меня, не давая приблизиться. Возможно, просыпается мозг.

— Ушли, — складываются в слова губы напротив. Звук достигает меня с опозданием, осознание произнесенного ещё позже.

Ушли.

«Родители. Спектакль. Не настоящее» — подкидывает мозг.

Я сползаю с колен своего ненастоящего парня, избегаю взгляда глаза в глаза.

Эйфория сменяется отвратительным липким чувством стыда. Перед родителями, перед собой, нет, перед ним. Я ведь забылась. А он помнил все время.

— Я сейчас, — говорю через плечо, переставляя дрожащие ноги.

Шаг, ещё один. И ещё. Полумрак коридора немного успокаивает, ванная комната укрывает от позора. Холодная вода не спасает, кожа горит, губы, даже глаза.

Поднимаю свой взгляд на отражение в зеркале, так и есть, взгляд безумный, рот припухший, волосы в беспорядке. Не правильно.

Я прихожу в себя очень долго. Пытаюсь собрать себя по крупицам, склеить те осколки, на которые я разбилась, падая со скалы. Глубоко дышу, анализирую, думаю, что делать дальше.

Хочется убежать, но шоу должно продолжаться. Никто не виноват, что для меня все стало реальным. Ни Вова, безупречно играющий свою роль, ни родители, из-за которых я все затеяла. Даже себя винить не получается, все логично, недолюбленная девочка все ещё верит в сказки. А что может быть красивее истории о любви плохого парня и хорошей девочки? Только та часть, что приправлена иллюзией исправления.

Выпрямляюсь над раковиной, выключаю воду. Я могу это сделать. Поднимаю голову выше, ощущая, как каменею внутри. Собираю волосы в хвост, скрепляю одной из резинок, что вечно валяются в ванной. Цепляю новую маску на лицо — она не по размеру и жмёт, но смотрится идеально — холодное равнодушие.

Выхожу из своего укрытия, прохожу мимо комнаты, родителей там нет. Все собрались на кухне, папа травит какую-то шутку, мама делает чай, Вова стоит возле плиты и с энтузиазмом переворачивает сырники на сковородке. Каталог идеальной семьи, выпуск два, страница пять.

Мои чувства здесь явно лишние.

— Давай я, — пододвигаю Вову у плиты, перехватывая лопатку из его рук.

Он опаляет мажущим взглядом мою щеку и разворачивается к родителям со сверкающей улыбочкой.

— Что за женщина, ни в чем себе не даёт помочь, — театрально вздыхает он.

Хорошо, что моих закатанных глаз никто не видит. Такого актеришку ещё поискать. Я сосредотачиваюсь на сырниках, сковородке, стене напротив, только бы не оборачиваться. Сердце все ещё выстукивает на костях, вызывая отходняк. Если лицо легко превратить в равнодушную маску, то предательские мурашки, расползающиеся по затылку от одного горячего взгляда — никак.

Мама звенит чашками, расставляя их по столу, папа стоит перед открытым холодильником, перебирая содержимое вслух.

— А сметану-то мы не захватили! — сокрушается он, наконец. — Как же сырники есть будем?

— Там три банки варенья, Юр, — цокает мама. — сходи на балкон, принеси, откроем.

— Я схожу, — с энтузиазмом предлагает Вова. — Монстр в клетке? — спрашивает меня на ухо.

Мурашки, чёртовы мурашки!

— Да, Яша в террариуме, не бойся, — говорю вполоборота, чуть не столкнувшись носом с его щекой.

Горячая ладонь ложится мне на спину, губы скользят по щеке, пробивая электричеством до кончиков пальцев, а затем он разворачивается и выходит из кухни.

Я помню, помню, что мы так и договорились: максимум касаний, милых жестов и так далее, но все равно цепенею от факта, что ему так просто все это даётся.

Мое прикрытие в виде готовки завтрака очень быстро заканчивается. Я выключаю конфорку, перекладываю последнюю партию сырников на большую тарелку и ставлю их на стол. Достаю тарелки из верхнего шкафчика, вилки и ложки из выдвижного у раковины. Возвращается Вова с довольной улыбочкой на губах и двумя банками.

— Не смог выбрать, — пожимает плечами на мой немой вопрос.

Ставит обе банки на столешницу кухонного гарнитура, протирает полотенцем крышку и стекло.

— Клубника или малина, — задумчиво постукивает он по банкам.

— Терпеть не могу малиновое, — говорю тихо, становясь рядом с ним.

— Малина — это кладезь витаминов! — влезает мама с локаторами вместо ушей. — Открывай, Вовочка, не слушай ее.

Кажется, ее «Вовочка» коробит не только меня, лицо Курта тоже слегка кривится.

— Как можно не любить малину? — сокрушается он, решая пропустить мимо ушей ласковое прозвище, похожее больше на стёб.

— Она с противными косточками, которые вечно застревают в зубах и ещё в ней червяки!

— Глупости, — отмахивается мама.

— Тогда клубника, решено! — Вова хлопает по банке ладонью, игнорируя мамины высказывания, и лезет за открывашкой в полку.

Я несмело улыбаюсь, потому что снова чувствую это: он на моей стороне. А иметь такую поддержку — стоит многого. Мы рассаживаемся за столом, передаём друг другу банку с вареньем, папа травит очередную шутку про мясо в компоте, навеянную моей нелюбовью к малине, мама помешивает чай, не сводя острого взгляда с меня и Вовы.

Тот на пару минут забывает о своем прямом назначении и погружается в чудесный мир еды. В два укуса закидывает в рот сырник, потом второй, заедает все это тремя ложками варенья. Когда кратер внутри заполняется, он, наконец, вспоминает, зачем здесь сидит. Откидывается на стуле, кладет одну руку мне на колено, ровно так, чтобы было видно родителям.

— Как вкусно, Заюш, — дарит мне сверкающую улыбку и нежное поглаживание коленки. В голове тут же проносится картинка, как его рука ныряет в мои штаны, и я заливаюсь краской. — И варенье — бомба, ма-ма, — обращается к потенциальной теще.

Мама давится чаем, я бы тоже подавилась, если бы было чем. А так только облила колени, расплескав содержимое чашки. Что он творит, господь всемогущий!

Даже папа онемел.

— Как там Галя? — переключаю внимание присутствующих за столом.

— Круглая, — комментирует мама, отставляя чашку. — Точно девочка будет.

— А что УЗИ?

— На первом не видно было, второе через месяц только.

Может показаться странным, что я не в курсе таких подробностей, но мы с сестрой не очень близки. Разница в возрасте, стиле жизни и отсутствие у нее времени на банальный разговор с сестрой сделали свое дело.

— В начале марта срок уже.

— Да, я помню.

— Так не вовремя, — сокрушается мама. — Начало сезона.

— Ну, глядишь, в этом году новый зять поможет, — с энтузиазмом добавляет папа.

— Дождешься их, — комментирует мама. — В мае хоть на картошку приедете? — задаёт вопрос Вове.

— Нужно будет — приедем, — легко отвечает мой псевдо-парень. Давай, закапывай меня глубже.

— Нужно будет! — подтверждает мама.

— Лопату тебе выделим, — смеётся отец. — Плуг.

— У вас есть плуг? — натурально удивляется Вова.

— А то! Там 20 соток, сынок, руками не перепахать.

— Это много? — обращается ко мне совершенно не шарящий в сотках парень.

— Это до хрена, — выдыхаю я.

— Зина! — возмущается мама. Ах да, простите, такие слова из уст приличной девочки не должны выходить.

Но я как вспомню эти майские посевные, когда все в школу еще ходят, а я неделю на этих гребаных сотках в полусогнутом…

— Много, Вова, много, — похлопываю его по руке на моем колене. Он захватывает мою ладонь и переплетает наши пальцы, не сводя с меня взгляд. Пульс отбивает где-то под мозжечком. Я вмиг забываю о сотках, лопате и земле под ногтями. Старые воспоминания затираются новыми впечатлениями.

Как хорошо, что Вове никогда не придется испытать это на себе. Как хорошо, что его руки такие прохладные.

— Твои родители держат огород? — вклинивается в наши переглядки мама.

— Нет, они не по этой части, — Вова уводит свой сверкающий взгляд в сторону мамы, отвечая на ее вопрос.

— У них квартира? — продолжает допрос с пристрастием.

— Нет, частный дом.

— И что же, ни одной грядки? — поражается она.

— Ни одной, — пожимает плечами Курт, снова берясь за вилку. Тема родителей для него, очевидно, не слишком приятна, поэтому вместо обычного красочного рассказа он занимает рот едой.

— Они с Зиной уже знакомы?

— Угу-мня, — неопределенно кивает головой Вова, жуя сырник.

Даже я не понимаю, это «да» или «нет».

— Мы с ними знакомы заочно, — прибегаю я на помощь.

— Они не приезжали?

— Нет.

— И ты к ним не ездила?

— Нет.

— Но они заочно ее обожают, — вставляет, наконец, Вова.

— Они знают, что вы живёте вместе? — переключается на допрос моего псевдо-парня.

— Конечно, — уверенно кивает Курт.

— И не против?

— Только за! — подмигивает мне.

— И когда свадьба?

— Четвертого июня, — ляпает он, прежде, чем понимает, что сказал.

Мама чертов гуру дознания. А Вове я подарю лопату, пусть меня ей и прикопает, словами ему это почти удалось.

* * *

— Окей, виновен, не надо на меня так смотреть! — Вова приподнимает ладони вверх в жесте безоружного и приподнимает уголок губ.

А ему все шуточки! Он хоть понимает, какую цепочку событий запустил? Что родители всерьез теперь к свадьбе готовиться начнут?!

Я делаю шаг к нему, он — от меня. В довольно тесной комнате Гели не так уж и много пространства, когда расстелен диван. Всего лишь маленький пятачок, на котором мы и устраиваем эти полутанцы. Мне кажется, я так громко дышу, что выдуваемый из лёгких воздух в любой момент может воспламениться.

— «Мы об этом ещё не думали». Правильный ответ был — мы об этом ещё не думали! — выходит свистящее между сомкнутых зубов.

— Она застала меня врасплох! — оправдывается «профессионал».

— Она все время так делает! Загоняет в угол вопросами, а потом бам! Я же предупреждала! — топаю, от злости.

Старый ковер глушит мою истерику и это бесит ещё больше. Хочется бить и крушить. До стука и звона.

— Я отвлекся, ясно? — очередное оправдание. Рука прочесывает лохматые волосы, взгляд скользит поверх моей головы. — Но я же красиво съехал с темы, разве нет?

— «Мне пора поработать» — это ты не съехал. Это ты свалил! А мне сейчас возвращаться туда, — машу себе за спину на дверь. — И… и… боже.

Устало прикрываю глаза и оседаю на диван. Откидываюсь спиной на разложенную спинку и упираюсь взглядом в потолок. Эй, а у Ангелинки здесь здоровенная трещина!

Рядом пружинит матрас, или чем там набит этот диван, и вытягивается ещё одно тело.

— Блин, жёсткий, — ерзает Вова, устраиваясь. — И как на нем спать?

— А ты на нем спать и не будешь. Посмотрим, что ты скажешь, проведя ночь на полу.

— Постелешь мне на коврике у двери? — ужасается он, приподнимаясь на локте. — Как собаке, серьезно?

— Это называется жёсткие условия труда, — хмурюсь, ловя его вопросительный взгляд сверху.

— Это месть такая изощрённая? — прищуривается, вглядываясь в мое лицо, ищет там намек на шутку. А вот хрен тебе. Если я до этого ещё рассматривала вариант пустить его к себе на диван, устроив пионерскую крепость между нами в виде подушек, то после его огромного жирного косяка, считаю справедливым организовать ему неудобства.

— Господи, что мне делать? — прикрываю глаза сгибом локтя и издаю протяжный стон.

— Первое — не паникуй. Второе — импровизируй, — поучает меня нависающий сверху псевдо-парень.

— Спасибо за совет, король импровизации, — говорю с сарказмом. — Но не все так одарены…

— Это да, — самодовольно фыркает он и снова откидывается на диване.

Снимаю руку с лица и поворачиваюсь к человеку, который от скромности не умрет.

Вот от домашнего питона — вполне возможно, если Яшу долго не кормить…

Вова вытягивается рядом со мной, закидывает руки за голову и растягивает губы в улыбке. И чего улыбается? Что вообще в текущей ситуации может радовать?

Поднимаюсь с дивана, поправляю сбившийся на макушке хвост. Бросаю сердитый взгляд на развалившегося на диване парня. Он смотрит на меня снизу вверх, поигрывая бровями, словно хочет развеселить. Шут гороховый.

— Скажи, что я не понял вопроса, — наконец, предлагает он.

— Отличный план выставить тебя идиотом, — морщусь я.

— Тогда, что это все мои больные фантазии, а вообще, предложения ещё не было, ты ни на что не соглашалась, — озвучивает неплохую версию.

— Она на этом не успокоится, — со вздохом признаю я. — Ладно, — хлопаю себя по бёдрам. — Перед смертью не надышишься. Твоя задача — не высовывать отсюда нос в ближайшие часы, ясно?

— Будет сделано, шеф! — прикладывает ко лбу ладонь и салютует мне. — Ты будешь меня навещать? — строит брови домиком.

— Нет, — отрезаю из вредности и поворачиваюсь к двери. Пусть помаринуется в тишине и одиночестве в качестве наказания.

— На обед хотя бы пригласишь? — кидает мне в спину.

— Господи, ты же только что закинул в себя второй завтрак! — поражаюсь я.

— У меня быстрый метаболизм, — заявляет он. — Но это единственное, что я не контролирую и не могу растянуть, — пошло растягивает губы в улыбке.

Я не отвечаю. Выхожу за дверь и уже там заливаюсь краской. Опять он… Что за привычка смущать меня? Что за намеки?

На кухне мама моет посуду, папа скрылся в комнате. Моя подушка безопасности сдалась и села возле телека. Чудесно.

— Так кем Вова работает? — спрашивает мама, едва я появлюсь.

— Он фрилансер.

— Это я поняла. Но кем он работает?

— Эм… он тестировщик, — говорю первое, что приходит на ум. В памяти всплывает настойчивая реклама в ленте Вконтакте, из которой я помню ровно три слова: тестировщик компьютерных программ.

— И чем он занимается? — не унимается мама, в очередной раз намыливая губку.

— Тестирует компьютерные программы, — осторожно выговариваю я и тут же прибавляю с большей уверенностью. — Я вообще ничего в этом не понимаю, но он отличный специалист!

Вот. И тема, в принципе, закрыта.

— И что же, можно все это делать с телефона?

— Конечно! Современные технологии, прогресс, все дела, — смахиваю со стола крошки, вытираю капли варенья. — Вообще у нас ещё планшет есть, но ему привычнее с телефона. Может в любой момент в любом месте взять и…

— И сколько он на этих игрушках зарабатывает? — прерывает меня мама.

— Эм… нормально. Больше, чем я. И там не игрушки, там… — блин, фиг его знает что там. — Программы разные.

Поворачиваюсь к плите и протираю ее губкой, хотя она итак чистая. Просто руки занять.

— На семейную жизнь хватать будет? А когда дети появятся? — парад неудобных вопросов в самом разгаре.

— Мы не… на самом деле, мы ещё о свадьбе и не говорили, — смущённо говорю я, опираясь на столешницу позади. Мама оборачивается и смотрит на меня с фирменным прищуром. Следователь по особо тяжким, честное слово. — Не знаю, почему ему на ум пришла эта дата, — пытаюсь спасти нас обоих. — Мы хотим пока пожить вдвоем, притереться, и если все получится…

— Если сказал, значит, уже об этом думал, — отрезает мама. — И затягивать не стоит, дочь, — уже мягче говорит она. — Не прилично.

Мама возвращается к мытью посуды, я остаюсь хлопать глазами в недоумении. И все? Вот так просто? Никаких длинных поучительных бесед, где я неразумное дитя и надо меня жизни ещё поучить?

Волшебство, не иначе.

Ощущение, что Вова распыляет какие-то феромоны, подчиняя разум людей вокруг своей воле. За двадцать четыре года моей жизни, мы с мамой, пожалуй, лишь второй раз поговорили нормально, на равных. И оба раза это случается после их с Куртом встречи. Гудини и Копперфильд в одном лице.

И стоит каждого рубля.

Пожалуй, я погорячилась с ночёвкой на коврике.

* * *

Белоснежная простынь взмывает вверх и медленно опадает на покрывало. Я поправляю один угол, расправляя её по дивану, Вова — противоположный. Все происходит в полной тишине.

Кидаю одну из подушек к стенке, вторую ровно посередине, создавая подобие преграды, третью в Курта. Он ловит её на лету и привычно искривляет угол рта в своей излюбленной насмешливой манере. Сегодня ему можно, сегодня он блистал.

За стенкой стихает телевизор, а через несколько минут и приглушённые голоса родителей. Они, наконец, легли.

Кидаю одеяло с огромным рисованным котом на диван, сгребаю с кресла пижаму и выхожу в ванную. Это не только ритуал подготовки ко сну, но и время мне морально подготовиться.

Вечер наступил неожиданно быстро. В один момент мы с мамой готовим обед, обсуждая все на свете, в другой вчетвером ютимся на диване под дурацкие передачи по Первому каналу, а в третий уже удивляемся, как рано нынче темнеет.

Вова был безупречен.

С энтузиазмом тискал меня на глазах у родителей, отвешивал элегантные комплименты маме, подшучивал с папой над насущными темами. Даже перед Яшей, устроившимся ровно под телевизором, держал лицо. Взял на себя всю работу, мне оставалось только поддакивать, кивать и улыбаться.

Но я всё равно смертельно устала. Хорошо, что родители у меня жаворонки в третьем поколении и после вечерних новостей стали готовиться ко сну.

Запираюсь в ванной, вешаю пижаму на крючок.

Снимаю с волос резинку, опускаю голову вниз и, немного прочесав непослушные пряди рукой, собираю ладонями в тугой пучок прямо на макушке. Закрепляю сооружение резинкой с руки, включаю душ. Пристально вглядываюсь в свое отражение в зеркале и морщусь. Выгляжу странно. С лица сошла вся краска, подчеркнув россыпь веснушек по щекам, глаза подозрительно блестят, губы побелели.

Темнота, спустившаяся за окном, странно на меня повлияла. Мысли, которые я себе не позволяла крутить в голове до последнего — пробрались в голову и развернули там целый крестовый поход. Я растревожена предстоящей ночью. Тесная постель, полуголый парень на расстоянии пары сантиметров, моя неконтролируемая реакция на него.

То и дело всплывают картинки, подстегивающие мою панику: тягучий поцелуй, рука в моих штанах, сбитое дыхание. Низ живота тяжелеет от этих мимолётных воспоминаний сегодняшнего утра, а в груди становится тесно и жарко.

Становлюсь под душ, теплые струи немного сбивают озноб с кожи, но мысли не проясняют. Подставляю лицо под поток воды, позволяю себе немного постоять вот так, смывая весь мусор из мыслей. Тянусь к мочалке, потом к гелю для душа. Возле ряда банок рука застывает. Выбор довольно велик: кокосовое молочко для душа, гель манго-маракуйя, миндальный скраб. И эвкалипт, эффект бани, два в одном.

Размышления выходят не долгими.

Я смываю с себя этот день, хоть он и был весьма неплох, стираю дурацкие мысли, оттираю последние сомнения. Ничего не будет. «Все не по-настоящему, дурочка». Вылезаю из душа, закутываюсь в полотенце, чищу зубы, смываю растекшуюся косметику с лица. Влезаю в свою смешную мягкую пижаму с кактусами и выхожу из ванной.

— Моя очередь, — вырастает тень передо мной. Словно Вова караулил под ванной все это время и только и ждал распахнутой двери.

Танец в проходе выходит совсем недолгим, мы, не сговариваясь, делаем шаг вправо — он в свое, я в свое — и расходимся дальше. Вова ныряет в ванную комнату и прикрывает дверь, я, смущенная его обнаженным торсом, быстро скрываюсь в комнате.

Выключаю свет, ныряю под одеяло возле стены. Всматриваюсь в подсвеченную уличными фонарями стену, успокаивая скачущий пульс. «Спать» — приказываю своему организму. Закрываю глаза, плотнее кутаясь в одеяло, и пытаюсь настроиться на завтрашний день. Мама сказала, что задерживаться они не будут, позавтракают и поедут домой, а значит, остались сущие пустяки.

За мыслями о завтраке, пустых банках, которые надо не забыть им сложить, и о сестре, для которой нужно передать подарок, я почти уплываю в сон. Почти, потому что стомит двери тихонько скрипнуть, как я снова напрягаюсь, словно натянутая струна.

Боюсь пошевелиться, сделать слишком громкий вдох, чтоб не выдать себя.

Диван пружинит от веса мужского тела, одеяло на плече натягивается, Вова забирается под него, натягивая на себя. Пульс отмеряет минуту за тридцать секунд, а потом ещё столько же, пока мой псевдо-парень устраивается поудобнее и, наконец, затихает. Спину жжет подушка-разделитель, а ноги касается холодная ступня. По телу тут же бежит волна, приподнимая каждый волосок.

— Спишь? — шепотом в спину.

Набираю побольше воздуха в лёгкие, принимая решение, что ответить. Отвечать ли вообще?

— Нет, — хрипло, неуверенно.

— Как думаешь, как все прошло сегодня?

Самое время обсудить работу, да. Отличная тема для двух полуголых людей под одним одеялом.

— Нормально. Хорошо, — говорю стене.

— Мама убеждена? Сражена? Покорена?

— После того, как ты массировал мне ступни под «Пусть говорят»? Думаю, более чем, — переворачиваюсь лицом к Вове и замираю. Я думала, он дальше, думала, тут темнее.

Но то ли глаза привыкли к темноте, то ли уличные фонари по-особенному освещают Гелину комнату, но я могу разглядеть каждую чёрточку на лице парня напротив. Даже его свежее дыхание могу почувствовать на коже. Ужасно. Просто… ох.

Мы встречаемся взглядами, цепляемся за тьму радужки напротив и замолкаем.

Ночь и близость словно украла все слова между нами. Оставила только две пары сверкающих глаз и тяжёлое дыхание. Ещё разрешила сердцу биться чаще, а мозгам окончательно отключиться. По крайней мере, у меня.

Я моргаю всего раз, а в следующее мгновение щеки уже касаются прохладные мужские пальцы. Скользят по коже, очерчивают левое ухо, застывают на шее, подрагивая в такт бьющейся артерии.

— У тебя красивые волосы, — низко шепчет мой Курт. — Можно? — рука снова движется вверх, ныряет в волосы, пытается разобраться, как распустить дурацкий пучок на голове.

Я несмело вытаскиваю руку из-под одеяла и помогаю стянуть резинку с волос, раскрутить закрученный узел. Вова раскидывает волосы мне по спине и плечу, я смахиваю упавшую на лицо прядь. Наши ладони встречаются, пальцы переплетаются.

Две сплетенные ладони замирают у моего лица.

Я снова стою на краю пропасти. Подо мной — океан. Ещё один шаг и я прыгну, и он прыгнет со мной.

Тишина нас сближает. Каждое не произнесённое слово — миллиметр друг к другу.

Каждый вдох — лишение кислорода друг друга, так близко наши лица теперь.

Я больше не моргаю, держу глубокий, наполненный тьмой, взгляд напротив. Вова отводит свой лишь на секунду — на губы — и вновь возвращает моим глазам. Мы не сговариваемся, не предупреждаем, просто соединяемся в поцелуе.

Таком сладко-тягучем, робком, несмелом.

Он заполняет меня своим вкусом, как бывало и раньше, стремительно, безапелляционно. Разнося мяту и сладость по языку. Мы пробуем так, а потом иначе.

Меняем угол стыковки, наклон головы, глубину поцелуя.

Дышим рвано, будто болезненно.

Мы под толщей воды, воздуха нет, только невесомость.

Одеяло с груди ползет вниз — это смелый жест Вовы, погружение на новую глубину. Его ладонь скользит по моей руке, переходит на талию, ныряет за спину, чтобы придвинуть ближе рывком. Не выходит, мешает препятствие в виде дурацкой подушки между нами, моей отчаянной попытки предотвратить неизбежное. Вова рычит мне в рот и резким движением откидывает то, что мешает нам быть ближе.

Отрывается от меня на секунду, чтобы снова напасть. Смелее, провокационнее.

Я касаюсь его груди ладонями, веду вверх к плечам.

— На тебе майка, — удивлённо отрываюсь от Курта. Я же помню, что он был без нее в темном коридоре!

— Хотел быть приличным мальчиком.

— Не вышло, — фыркаю я.

— Не вышло, — подтверждает мне в губы.

Мы улыбаемся в темноте.

Вова прижимает меня к себе вплотную, жар его тела тут же перетекает и на меня.

Рука с поясницы медленно скользит вниз, достигает стыковки шорт с майкой, ныряет под резинку. Прохладная кожа воспламеняется под горячей ладонью, пальцы на ногах поджимаются от сильнейшей волны удовольствия. Но всего этого слишком мало.

Рука исчезает так быстро, что я невольно хнычу от разочарования. Вова умудряется насмешливо хмыкнуть мне в рот, прежде, чем перекатить на спину.

Он нависает надо мной, поглощая все пространство, занимая всю мою маленькую вселенную сейчас. Его глаза сверкают сумасшедшим блеском, я их не узнаю.

Возможно, мои сейчас выглядят так же: безумие, жажда, полная отключка от реальности. А потом он жадно целует меня, так, что тело бьёт дрожь, а пальцы впиваются в твердую спину.

Вова становится тяжелее: он больше не держит себя на локтях. Вжимает меня в диван, двигается вверх и вниз, показывая, как все будет дальше. Я часто моргаю, пытаясь разогнать разноцветные мушки перед глазами, ловлю ртом воздух, когда его язык перемещается мне на шею и выписывает там сказочные узоры.

Если бы я могла сейчас говорить, то без остановки кричала бы совершенно богохульные вещи. А так, только беззвучно вывожу ртом: ещё, ещё, ещё, пожалуйста.

— На тебе мой запах, — хрипит Вова, стягивая лямки пижамной майки с плеч, скользя ладонями к груди.

— Не смогла удержаться, — скулю, собирая его рубашку на спине. — Давно о нем мечтала, — закатываю глаза, откидывая голову назад, открывая больше доступа к чувствительной шее.

Вова впивается зубами мне в ключицу, я издаю совершенно неприличный громкий стон. А он замирает. Звучит едва слышное ругательство, а потом он укладывает голову мне на плечо. Глубоко, с натягом, вдыхает, а выдыхает уже со стоном.

Что? Что такое?

Провожу ладонью по оголенной мужской спине, беззвучно призывая продолжить.

Чувствую, как Вову трясет от моих прикосновений, кожа покрывается мурашками под подушечками моих пальцев, но он больше не шевелится. Только громко дышит, уткнувшись носом мне в волосы. Я даю ему время, хотя сама напряжена до звона.

Коснись он меня снова — зазвеню. Я продолжаю гладить его, прижимая к себе, длинными полосами вдоль позвонков, по бокам и обратно.

Это не срабатывает. Вова остается недвижим. Спустя бесконечную череду минут, заполненную моими беззвучными вопросами, он шевелится. Приподнимается на локте, изгибается, чтобы опустить свою футболку по спине вниз. А потом смотрит.

Так пронзительно, до самой глубокой ямы в моей душе.

Проводит большими пальцами по моим щекам, смахивая налипшие пряди, снова кидает взгляд на губы. Я слышу, как его сердце отбивается мне в грудь, ощущаю стойкое желание ниже пояса. Но чувствую, что что-то незримо поменялось.

— Не лучшая идея, да? — спрашивает он тихо, словно сам у себя.

И прежде, чем я успеваю открыть рот, чтобы возразить, нет, накричать, что он идиот, перекатывается на бок, поднимает с пола подушку, что разделяла нас, и укладывает на место. Накрывает меня одеялом и прижимает его своей тяжёлой рукой.

— Спокойной ночи, Зина-Ида, — говорит приглушённо. — Завтра ещё один сложный рабочий день.

Да ты, должно быть, шутишь!