Глава 26

Ида

— Апф-ф-ф, апф-ф-ф, — я заливаюсь смехом и пытаюсь оттолкнуть белобрысую голову от своего живота. — Апф-ф-ф, — выдувает воздух мне в пупок.

— Прекрати, — упираю ладонь в его лоб. — Хватит слюнявить меня!

— Нет, не хватит. Апф-ф-ф, — продолжает щекотную пытку.

Я громко хохочу, пытаясь увернуться, но кровать — слишком маленькое пространство для маневра. Простынь под нами вся сбита, подушки валяются на полу.

Одежда — необязательный атрибут на нашем маленьком празднике, длящимся уже добрый час.

— Да хватит, — почти задыхаясь от смеха, переворачиваюсь на живот.

— А так даже лучше, — хрипит бессовестный Вова, накрывая меня своим телом, и вгрызается зубами в лопатку.

Я громко взвизгиваю, но тут же получаю нежное прикосновение губ к месту укуса.

И крик переходит в стон.

— Какая же ты громкая, боже, — отодвигает волосы с плеч и шепчет мне на ухо, не забывая обслюнявить и его.

— Какой же ты языкастый, — смеюсь, утыкаясь носом в подушку. И краснею.

Кажется, у меня новый фетиш.

— Знал, что оценишь, — выдает он самодовольно.

Вгрызается в мочку уха, следом в шею, переходит короткими поцелуями на щеку.

Запускает длинные пальцы мне в волосы и разворачивает голову чуть в свою сторону, чтобы добраться до губ. Сладко-пьянящий поцелуй ничуть не уступает миллиону тех, что были «до». В груди распирает от трепета, жар топит низ живота. Вова разводит коленом мои ноги, крепче жмется оживающим парусом. Еще раз, серьезно?

Плотный туман в голове, лишающий зрения и звуков, кроме пульса в ушах и дыхания, рассеивается под шумом снаружи. В дверь стучат. Деликатно, но ощутимо.

Блин, блин, блин.

Мы с Вовой застываем, как сурикаты в «сторожевой» позе. Головы обращены на дверь, спины напряжены. Следующая стадия — притвориться дохлыми опоссумами, потому что открывать кому бы то ни было в образах Адама и Евы — просто вышка.

Когда они вернулись, боже? Как много слышали? Черт, одежда!!!

Я дышу, как астматик, пытаясь утихомирить разогнавшийся пульс. Сердце стучит так громко, что кажется, его слышно за дверью. Я покрываюсь липким потом и все жду повторного стука. Он будет означать неизбежность встречи с тем, кто по ту сторону.

Но стук не повторяется, под дверью мелькает тень, слышатся удаляющиеся шаги.

Че-е-ерт.

— Думаешь, поверят, что мы тут спим?

— Думаю, завтра не избежать серьезного разговора с мамой, — выдыхаю в подушку. — Ну какого хрена мы устроили этот стриптиз по всему дому?

— Просто фурия проснулась, — шепчет неугомонный парень, снова слюнявя мне плечо. Щекотно.

— Хорошо бы ей и завтра не спать, когда мама из меня всю душу вынимать будет.

— Хорошо бы ей и сейчас не спать, — тычет в меня своим неугомонным якорем, снова закусывает мочку уха.

По шее, вопреки страху перед завтрашним днем, бегут мурашки, из легких вырывается тихий стон, ноги сводит. Вова настоящий чертяга, как с ним не быть фурией?

— Только тихо. — закрывает мне рот ладонью, тянется к джинсам на полу. — Не хочу травмировать детскую психику.

* * *

Утро радует ясной погодой. Хотя не так, чтобы радует. Солнце будит меня с рассветом, привычно тревожа глаза. Мне бы в комнату плотные шторы, но чего уж теперь, когда я здесь не частый гость. Тело ощущается далеко не сразу, наливается тяжестью, отдается отголосками бурной ночи. Я в невыгодном положении: балансирую на краю кровати, колени свисают над полом, удерживает меня от падения только крепкая мужская рука и колено, прижимающее одну из ног. Я спала на редкость крепко, но от этого только хуже, тело буквально окаменело. Встать с постели красиво не выходит: я аккуратно сбрасываю с себя руку Вовы и тут же валюсь на пол, соскальзывая вниз головой. Выпутываю ноги из одеяла и конечностей отлично спящего парня и ползу к чемодану. Хорошо, что есть запас вещей, не придется позорно мыкаться по дому, сгребая свою одежду.

Блин, какое позорище.

Тихонько приоткрываю дверь, готовая поступью ниндзя совершить операцию по устранению бардака, но тут же натыкаюсь взглядом на аккуратно сложенную стопку вещей у двери. Прекрасно. Куда более неловко?

Заношу одежду в комнату и оставляю на стуле. Сама направляюсь в ванну. План «как избежать маминых порицательных взглядов и дико неловкого разговора» в голову так и не приходит. Ни пока я спускаюсь вниз, ни пока моюсь, ни пока крадусь на кухню, мечтая о кофе.

А там, время, отведенное на мыслительный процесс, и вовсе заканчивается, потому что мама уже не спит.

— Доброе… утро, — через силу здороваюсь я.

Мама не оборачивается, продолжая намывать чайник под струей воды.

— Доброе, — кидает из-за плеча. По ее тону никогда не поймешь, это недовольное «доброе» или осуждающее? А может, нейтральное и мне повезло?

Но потом она поворачивается, и все становится очевидным: недовольно осуждающее. Да.

— Я сразу извинюсь, — работаю на опережение. — Это случайно вышло, мы не успели убраться.

— Я так и поняла. — вытирает руки полотенцем, стараясь выглядеть невозмутимой. — Но предпочла бы, чтобы под нашей крышей вы такие выверты не устраивали.

— Я понимаю, — тянусь за отполированным чайником, наливаю туда воды.

— Вова строганину ест? Григорьевы дали, — достает из морозилки кусок мяса в пакете.

Серьезно, никаких нравоучений? Про мясо разговаривать будем?

— Если не рассказывать ему из чего это — съест, — пожимаю плечами, ставя чайник на огонь. Все еще жду подвоха.

— Еще сало есть, он любит, — продолжает гастрономический разговор мама, выкладывая из холодильника запас продуктов на немаленькую семью.

— А кофе есть? — спрашиваю, открывая верхний ящик. Родители не заядлые кофеманы, но может, завалялось?

— Нет. Вова кофе любит?

Понятия не имею, на самом деле. Есть любит. Много. И пиво. Это чуть ли не единственные мои познания о нем. Если так подумать, то я ничтожно мало знаю о Вове, просто ничтожно.

— Ага, — киваю я, пытаясь не выдать своего замешательства.

— Сказала бы, я бы купила, — отчитывает меня мама.

— Ничего страшного, попьет чай, — достаю заварку.

— Сгоняй к Григорьевым, у них точно есть.

— Нет уж, — фыркаю я.

— И как он с тобой живет? — говорит философски. — Ты хоть готовишь?

— Конечно я готовлю, мам, — она вообще в меня не верит? — И вообще, прекрасно мы живем! — раздражаюсь.

— Ну и хорошо. Хороший мальчик, держись за него, — берется нарезать хлеб.

Серьезно? Я думала, он ей не особо нравится. Даже ждала, что, пообщавшись с ним теснее, окончательно выскажет в его сторону «фи». Татуировки, алкоголь, острый язык — вовсе не парень-мечта для родителей.

— Знаешь, Зин, — продолжает она. — Мне мама всегда говорила: есть два типа мужчин — для огорода и для хоровода. И особо подчеркивала, чтоб с умом себе первого искала. Вот папа твой — для огорода, Пашка Галкин — тоже. А Вовочка он скорее второе. Но знаешь, что я с возрастом поняла? — отрывается от нарезки и поднимает на меня глаза. — Таким, как ты, и нужны для хоровода.

Это очередное завуалированное унижение? Не понимаю.

— Как я? — глотаю сухой ком.

— Не таким костным, как мы, — объясняет, но я все равно не понимаю, только стою, слушаю и не моргаю. — В этом мире женщине слабой быть нельзя. Посмотри на меня, на бабушку свою: всю жизнь все под контролем — и дом, и дети, и муж, и хозяйство.

Все на своих плечах. Это мужчине в жизни достаточно одного: правильно жениться.

Женщина всю свою жизнь создает сама, а это огромный труд, нужна большая сила.

Вот за Галку я никогда не переживала: у той хребет мой, характер пробивной. А в тебе этого нет. Я все пыталась тебя воспитать, закалить, научить, примером показать, но ты только больше гнулась в другую сторону. И я всегда боялась, что жизнь тебя больно побьет. Знаешь, за детей всегда переживаешь больше, чем за себя, это ты еще поймешь, когда свои будут, — отмахивается словно сама от себя и продолжает. — Но в итоге ты нашла свое место. И не нужен тебе тот огород, в котором мы родились, мы и помрем. Так что держись за свой хоровод, ты с ним сильнее.

Мама замолкает и снова принимается строгать бутерброды. Свистит чайник, и только он выводит меня из ступора. Откровения мамы — как ведро ледяной воды по утру. Значит, всю мою жизнь она пыталась сделать меня по своему подобию, и все ее придирки — часть этого не слишком мудрого плана. Не знаю даже какие эмоции вызывает у меня это открытие. Радость, что меня все же любят? Или горечь, что так неумело?

Снимаю чайник с плиты, выставляю чашки рядом. Мысли никак не вернуться к насущному, я все обдумываю мамины слова. Теперь она видит меня другой, понимает, что эта жизнь, их жизнь, попросту не для меня, и я уже вовсе не слабый ребенок.

Правда, понимает?

Бросаю на нее очередной взгляд, мама выглядит как всегда — спокойно и сосредоточенно. Как долго она к этому шла? Кто открыл ей глаза? Неужели Вова стал тем самым катализатором?

Теперь все изменится?

— Дочь, собери волосы, — не отвлекаясь от приготовления завтрака, говорит мама.

В очередной раз напоминая о своих строгих правилах.

— Мне так удобно, — возражаю я. Получаю порицательный взгляд исподлобья, но смело его выдерживаю. Конец тирании, мне больше не страшно. И руки почти не дрожат!

— Дома растрёпанными не ходят, — пытается продавить меня своими жизненными утверждениями.

— А я хожу, — отвечаю легкомысленно, ставя чайник обратно на плиту. — И Вове нравится, — добавляю слабовольно. Раз он для нее стал таким авторитетом, то и для меня будет отличной ширмой.

Мама многозначительно вздыхает, поджимая губы, но больше ничего не возражает. Мы молча продолжаем готовить завтрак.

— Я больше не могу, — врывается на кухню сестра с орущим младенцем. Она выглядит ещё более растрёпанной, чем я, с глубокими синяками под глазами и почти безумным взглядом. — Мам, возьми его, — делает решительный шаг.

— Нет, — просто отвечает мама. Даже голову не поднимает, не отрываясь от приготовления бутербродов.

Лицо сестры искривляется, мне кажется, я впервые вижу ее почти на грани слез.

— Пожалуйста! — громко просит она.

— Мы с тобой это уже обсуждали, Галь. Ещё когда вы за третьим решили идти, — отстраненно говорит мама, делая шаг к холодильнику. — Это только твоя ответственность, и ты должна ее нести.

О, боже. Суровое воспитание коснулось не только меня, как же я раньше этого не замечала! Не только из меня мама пыталась сделать суперженщину, сестре досталось не меньше, а может и больше, потому что в ней мама видит тот самый хребет.

— Мне нужно поспать, — затихает Галя, укачивая малого из стороны в сторону, он тоже немного затихает.

Мы обе прожигаем маму взглядами, но она остаётся непреклонной. Убирает продукты в холодильник, ставит на плиту кастрюлю с водой. Серьезно? В ней даже не дрогнет ничего? Даже у меня сердце щемит при виде сестры, хотя я все ещё злюсь на нее.

— Давай его мне, — не выдерживаю, наконец. Делаю шаг к Галке и протягиваю руки.

— Правда? — неверяще спрашивает она.

— Да, я побуду с ним, иди, поспи.

— У него колики, — объясняет она, словно это должно меня переубедить.

— Ну, если ему не нужна чья-то большая грудь, то я справлюсь, — пытаюсь разрядить атмосферу шуткой, но сестра явно не понимает. Это все недосып. Почти наверняка.

— Я покормила его, — сводит брови на переносице, все ещё страшась передать племянника мне в руки.

— Отлично, — мягко говорю я. — Давай.

Она кидает взгляд мне за спину, очевидно, давая шанс маме высказать свое мнение по этому поводу, но не найдя ни поддержки, ни возражения, нехотя передает Святогора мне. Крепко запеленованный здоровяк смотрит на меня круглыми глазами-бусинками и на мгновение перестает кряхтеть.

Я сама в шоке, пацан.

— Там укропная вода есть, — машет на шкафчик позади. — Это если сильно плакать будет. Не особо помогает, правда, — вздыхает она. — Я полчасика полежу, — заглядывает мне в глаза, словно оправдывается.

— Да иди, иди, — немного укачивая, начинающего вертеться племянника, говорю я.

Сестра кивает и быстро выходит из кухни, словно я могу в любой момент передумать.

Мы с здоровяком остаёмся вдвоем. Оба слегка шокированные.

— Не надо было его брать, — а, нет, втроём, напоминает мама.

— Она вообще никакая, — поворачиваюсь к маме с осуждающим выражением на лице. Неужели она не понимает, что это уже перегиб в жестком воспитании?

— Ничего. Мне, вон, вообще никто не помогал с вами, справилась. И она справится.

— Мам, — выдыхаю и замолкаю. Закусываю щеку изнутри. — Ты не права, — решаюсь сказать.

— И в чем же? — спокойно закидывает в воду вариться яйца.

— В том, что хочешь из нас сделать себя.

Мама не отвечает. Святогор снова начинает кряхтеть и ворочаться, одна ручка выскальзывает из пеленки и крепко хватает меня за волосы.

— А, а, а, — отрывисто шиплю я. Больно, блин, у него недетская хватка!

— А я говорила, собери волосы, — как бы между прочим напоминает мама.

Ну теперь уже поздно. Я сажусь на стул, удобнее устраивая младенца на одной руке, и аккуратно забираю из его цепких пальчиков прядь. Это ему не нравится.

Конечно, отобрали единственную интересную вещь! Он снова кривит пухлое личико, готовый разрыдаться. Я вскакиваю и начинаю ходить по кухне, неумело раскачивая племянника из стороны в сторону, в надежде, что его это успокоит. Но не помогает, Святогор тот ещё крикун.

Господи, как Галка делает это изо дня в день? Это же с ума можно сойти, он тяжёлый и громкий, и… Может, я что-то делаю не так?

— Возьми его вертикально, — не выдерживает мама.

— Это как?

— Давай сюда, — вздыхает, наконец. — Нашла, кому доверить.

Перехватывает у меня с рук ребенка, переворачивает его столбиком и прижимает личико к плечу.

— Так ему легче, газики не будут скапливаться и ближе к телу, тепло, — два раза укачивает Святогора вверх-вниз и снова передает мне.

Я беру племянника, как показала мама и отхожу от приоткрытого окна. Так. Ну, это помогает. Святогор затихает и прикрывает свои глаза-бусинки.

— Не представляю, как ты одна будешь справляться, — качает головой мама.

— Ну я пока и не собираюсь заводить детей. А если соберусь, буду не одна, — высокопарно заявляю я.

Мама фыркает.

— На мужиков не стоит рассчитывать. Они для этого не созданы.

— Ну, у моего мужа выбора не будет, — жёстко отрезаю я. — Мы будем на равных.

Мама кидает на меня скептический взгляд и снова возвращается к готовке.

Категорически не верит в равноправие, в ее мире его нет.

— Добрейшее утро! — раздается радостное. На кухне появляется папа, вальяжно проходит к столу, хватает с него бутерброд.

— А ну-ка, — отгоняет его мама. — Скоро все сядем.

— Ухожу, ухожу, — толкает дверь во двор и выходит. Его радостно встречает лай.

Дом оживает. По лестнице сбегают два сорванца, неразборчиво что-то выкрикивая, следом за ними тяжёлой поступью идёт Пашка. На нем недосып виден не так отчётливо, как на сестре, но отпечаток все же виднеется.

Пацаны забегают в кухню с ором индейцев и тут же получают от мамы нагоняй.

Затихают на минутку и снова срываются в свои мальчишеские разборки, когда не могут поделить кому какая тарелка достанется. Муж сестры кивает на наши приветствия и выходит вслед за отцом во двор. Каждый здесь занят своим делом, изо дня в день ничего не меняется.

Я беру чашку и отпиваю, стоя возле столешницы, покачивая мелкого на руках.

Стоит только остановиться, он начинает кряхтеть и изворачиваться. Настоящее испытание.

— Привет, — раздается удивлённое.

Я расплываюсь в улыбке. В кухне появляется Вова и сразу заполняет собой все пространство. Долговязый в чужих вещах, явно не по размеру, он смотрится комично.

Но все равно красиво. Подходит сразу ко мне, прижимается губами к губам, никого не стесняясь. Меня кидает в жар, я вспоминаю наш активный вечер и очень хочу продолжить.

— Не знал, что дети появляются так быстро, — шутливо шепчет мне на ухо, бросая взгляд на младенца на моих руках.

— И сразу такие огромные, — смеюсь я.

— Привет, бугай-младший, — тычет пальцем в маленькую ладошку Вова.

Святогор тут же обхватывает его пальчиками и крепко сжимает, даже не открывая глаз. Дует губы и выдувает пузырь из слюней.

— А прикольный он, — говорит Вова. — В правильных руках, — кидает на меня многозначительный взгляд.

Сердце подпрыгивает и замирает в груди. Этот момент по интимности может переплюнуть всю вчерашнюю ночь.

* * *

— Покормить тебя? — урчит мне на ухо Вова, прижимаясь своим плечом к моему.

— Да, пожалуйста, — чуть не молю я, глядя, как остальное семейство с аппетитом жует. Никакой солидарности.

Подтягиваю Святогора немного вверх, отклоняясь на спинку стула. Он сопит на моей груди, периодически пытаясь нащупать к чему бы присосаться, и разочарованно кряхтит, когда понимает, что на этой женщине ему ничего не светит.

— Открой рот, — стреляя зелёными глазами на мои губы, тихо просит самый ненастоящий из настоящих парней. — За маму, — расплывается в насмешливой улыбке.

— Я с удовольствием поем и за себя, — вытягиваю шею и откусываю от бутерброда, маячившего перед лицом.

Чувствую на себе несколько удивлённых взглядов, но на них не отвечаю, сосредотачиваюсь на весёлых глазах напротив.

— Не мешай мне играть! — притворно возмущается Вова. — За па-апу, — тянет он, придвигая бутерброд для следующего укуса. Я закатываю глаза, но все равно откусываю и улыбаюсь. Такой балбес. — Чай? — спрашивает.

Я качаю головой, дожевывая, и снова тяну шею за новой порцией.

Блин, я проголодалась. А этот, слишком большой для двухмесячного, ребенок просто отказывается слезать с рук. При любой попытке переместить его в качели поднимает сирену на весь честной дом.

— За Вову, — понижает он голос до хриплого шёпота. — И его большой…

Я не выдерживаю и прыскаю. Некрасиво, со слюнями в лицо и крошками на одежду. Да что ж он творит-то!

— Зина, — строго выговаривает мама.

— Вынужден взять вину на себя, — с очаровательной улыбкой говорит Вова, окидывая взглядом присутствующих. — Слишком много пытался засунуть ей в рот.

Я снова прыскаю и закашливаюсь. Боже мой, ну что за язык у этого человека!

Говорить такое… при целом семействе, при детях!

Заливаюсь краской и пихаю ногой щиколотку по соседству. Вова морщится, но не теряет лучезарной улыбки. В глазах — чистая невинность. Актерище.

— Возьми лучше яичко, — предлагает, не понимая, что добивает, мама.

Я не выдерживаю и начинаю хохотать, Вова закрывает лицо руками и тоже смеётся. В момент, когда по моим щекам уже текут слезы, Святогор просыпается и начинает вопить.

— Посмотри, что ты наделал! — сквозь стихающие приступы истерии, шиплю на парня.

— Давай я подержу, — благородно протягивает руки Вова. — Он тяжёлый, наверное.

— Как булыжник с дороги, — перехватываю племянника и бережно передаю в руки благородного рыцаря. — А-а-а-а, — протяжно стону, разгибая спину.

Как же все затекло, боже. И как Галя справляется с этим грузом двадцать четыре на семь? Не иначе, вырастила себе экзоскелет к третьему богатырю, чтоб не ломаться.

Поправляю младенца на руках своего парня, правильно его укладывая, как показала мама, и упираю руки себе в спину, чтобы немного ее размять. Хрущу, как старая бабка, как же хорошо, что есть кто-то, способный снять с меня вынужденную ношу.

Кидаю на маму победный взгляд — ну как тут удержаться! — чтобы она сама убедилась, не обязательно все нести на своих плечах. Мол, смотри, и на мужчину можно рассчитывать, а ты говорила…

Мама, впрочем, мой семафорящий взгляд игнорирует, не спуская глаз с красивой картинки: Вова и пухлый младенец.

Даже я слегка зависаю. Он справляется куда лучше меня: перехватывает крикуна одной рукой, придерживая головку щекой, а второй рукой орудует над столом. Есть собирается. Ну, конечно.

И все равно выглядит умилительно.

Я быстро стряхиваю с себя увлекательный ступор и вторю ему: принимаюсь завтракать.

* * *

— Спасибо, спасибо, спасибо, — искренне благодарит сестра, спустя два с половиной часа, перенимая младенца с моих рук.

Будить ее через полчаса, естественно, никто не стал. Мы с Вовой мужественно разделили обязанности за завтраком, а потом я приняла ношу на себя, чтобы он смог пойти с Пашкой на поле. И с лихвой ощутила себя героиней советского кинематографа: глухая деревня, мужик в поле, баба с дитем. Трагедия должна была вот-вот разразиться, хорошо, что пришла настоящая мать.

— Кажется, он хочет есть, минут двадцать уже ничего не помогает, — с облегчением передавая ценную ношу на руки родной матери, говорю я.

— Конечно, хочет, — сюсюкает сестра в лицо младенцу. — Уже пора.

Садится на диван, стягивает лямку платья и…

Нет, к этому я не готова морально. Отворачиваюсь и прикрываю глаза для верности. Нащупать бы, где выход.

— Спасибо, Зин, правда. Я не спала уже… давно, — говорит мне в спину. — Нервы сдают.

— Мне не трудно, — говорю вполоборота. — Если ещё нужно будет… Без фанатизма! — предупреждаю ее открывшийся рот. — То без проблем.

— И за это тоже спасибо, — тихо говорит она.

Повисает пауза. Я не стараюсь её заполнить, услышать трижды спасибо от сестры — уже огромный шаг через нашу пропасть. Просто киваю и выхожу во двор.

Солнце с непривычки бьёт в лицо, заставляя поморщиться. Ощущение, что я пробыла в темном доме не пару часов, а лет двести, прикованная к батарее, так ломит всё тело.

Взгляд сразу падает на трудящихся родителей: мама пропалывает грядки возле теплицы, папа, привычно уже, выполняет максимально лайтовую работу — красит доски, которые пойдут на загон для кур. Ему активно помогают — или мешают — два сорванца, выгнанные мной из дома, пока младший сопел у меня на руках. Ещё один звук от них и пришибла б на месте, какой бы доброй и понимающей я ни казалась снаружи.

Почти на границе участка виднеется два силуэта с лопатами. Сегодня у них дело явно идёт быстрее. Я повязываю бандану, убирая волосы в хвост на затылке, и шагаю на помощь юному садоводу. Втроём пойдет ещё бодрее.

— Опять без головного убора, — достаю из кармана свою старую бандану с Нирваной и размахиваю перед Вовой. — Ты точно хочешь испытать все прелести солнечного удара, — назидательно выгибаю бровь.

— Чувствую, там много плюсов: я лежу, ты на мне, — подмигивает наглец.

Я кидаю взгляд на Пашку, но тот уже вырвался вперёд со своей лопатой. Подхожу к Курту, тянусь к его голове. Он сгибается, опираясь на черенок лопаты, чтобы мне не пришлось вставать на мысочки.

— Что ты устроил за завтраком? — сквозь улыбку журю его. — Пошляк.

— Никто ничего не понял, — срывает короткий поцелуй с моих губ. — Состоялся утренний вынос мозга?

— Нет, все обошлось малой кровью. Кажется, ты возведен в статус бога и неприкасаем. Можешь творить любую дичь.

Скольжу ладонями по его плечам, цепляюсь пальцами за плотную ткань его кофты. Хочется постоять вот так хоть с минуту. У нас не так много времени здесь для двоих.

— У тебя классные родаки, — улыбается мой Курт, кладя ладони мне на талию. — Поверь, не всем так повезло.

— Мама постоянно тычет мордой в лужу, сестра отыгрывается за все подряд, а папа упорно придерживается политики невмешательства, чтобы выжить. А так да, классные, — шутливо хмыкаю я.

— Если тебя ни разу не выгоняли из дома — тебе со мной не соревноваться, — безрадостно говорит Вова.

— Тебя выгнали? — пальцы крепче впиваются в мужские плечи. Знала, что история там непростая, но информация все равно шокирует.

— Отец всегда был импульсивным. И у него в арсенале имелся только один метод воспитания — кнут. Когда и он перестал быть эффективным, в ход пошла тяжёлая артиллерия.

Вова мягко отстраняется и снова берется за лопату, как бы обозначая конец разговора. Но я знаю, что это далеко не конец.

— Как? Как это произошло? — аккуратно спрашиваю я. Беру пару клубней картошки из ведра, засыпаю в выкопанные только что лунки. За работой, наверное, откровенничать проще, а я не хочу давить.

— Мы поцапались серьезно. Я, наверное, сказанул лишнего, — делая очередной подкоп, делится Вова. — Он все пытался вылепить из меня свою мини-копию, а я не хотел прогибаться. Ну и высказал ему, какой он ограниченный мудак, — с силой загоняет лопату в землю. — Он назвал меня разочарованием. Я громко хлопнул дверью. Он посулил лишить меня попечения, чтоб я, «зарвавшийся сосунок» прочувствовал жизнь и свою ничтожность. Я послал его в задницу… Короче, дом гремел пару часов, дошло до мордобития. Сорвался. Мне приказали собрать шмотки и валить из отчего дома, посулив сторчаться в обшарпанной общаге, побираясь за куском хлеба. Никто лучше меня в жизни не мотивировал, — хмыкает и снова останавливается, переводя взгляд на меня. — Вот такой вот наследничек без наследства. Я поклялся тогда, что землю перегрызу, но докажу ему, что чего-то да стою. Хреново выходит, да? — улыбается, но совсем не радостно.

— И до сих пор хочется доказать?

— Больше всего на свете, — снова берется за лопату.

— Ты прав, — подхожу ближе. — Мои родители классные, — прижимаюсь к его спине. — Готова поспорить, ещё пара грядок и они готовы будут тебя усыновить.

Прижимаюсь головой у него между лопаток и крепко обнимаю за талию. Глядя на Вову, зная его, невозможно поверить в такую историю. Как собственный отец мог так… немыслимо. А что же мать? Не вмешалась, не отбила собственного ребенка?

— Хочешь остаться на попечении фермеров? — пытаюсь снять напряжение, сковывавшее его тело. — Кормят здесь на убой.

Вова выдавливает смешок и обхватывает мои руки на своей талии.

— Какое заманчивое предложение. Но я бы предпочел отправиться с тобой в город. Возьмёшь?

Ещё бы. Лучше предложения и не услышишь.