Глава 25

Ида

Я просыпаюсь от стука в дверь и зычного папиного голоса.

— Подъем, молодежь!

Высовываю из-под одеяла нос, потягиваюсь, разминая затекшее тело. Нигде не сплю так глубоко и неподвижно, как дома. Чудеса свежего воздуха и физической активности.

Широко зеваю и разлепляю, наконец, глаза.

Сегодня солнце скрылось за неплотными тучками, потому и не разбудило меня с рассветом. И в комнате отчего-то кажется прохладно и неуютно, знаменуя падение температуры за окном.

Высовываю из-под одеяла ногу и тут же прячу ее обратно. Разворачиваюсь на спину, подтягивая одеяло повыше, прячу под него руки. Я недостаточно закалена для резкого подъёма, прошли те времена, когда возле кровати у меня ночевали теплые вязанные носочки и махровый халат, спасающий от сырости не протопленного дома.

Снова прикрываю глаза, пытаясь настроить себя на неминуемый исход и просчитать, что же такого уютного есть у меня в чемодане, чтобы не терять драгоценные минуты тепла собственного тела. И тут меня осеняет. Вова!

Цепочка пробуждения весьма проста: чемодан, одежда, моя, мужская, ее владелец. Почему я в постели одна?

В голове тут же прокручиваются эпизоды прошедшей ночи. Пьяные откровения, трезвые поцелуи. Или все было наоборот? Теплые объятия, громкое сердцебиение.

Чувство безосновательной эйфории.

Ну и куда эта пьянь могла деться из теплой постели после всего этого? Не побежал же босым до автобусной остановки, сбегая от собственных слов?

Кидаю взгляд на пол, да нет же, вот его носки — верная метка территории — пасутся аккурат посреди комнаты. Штаны в черноземе — чуть дальше на стуле.

Чемодан разворочен, но все ещё забит его черными футболками.

Мог, конечно, бежать и налегке.

Ничему не удивлюсь.

А мог и не вспомнить вообще ничего из вчерашней ночи на фоне великого бодуна.

Похмеляется сейчас внизу папиным рассолом, размышляет так ли ужасны были те мыши, как сегодняшний отходняк.

И это полный отстой.

На фоне мрачных мыслей — хорошего я привыкла не ждать — вылезаю из кровати, ныряю в толстовку и теплые штаны и иду вниз.

Дом, как всегда, кипит жизнью, запахами и звуками. Душераздирающий детский крик уже не смущает, как и орущие племянники, сбивающие с ног, едва я появляюсь на первом этаже. На кухне мама уже готовит завтрак, Галя меряет пространство шагами, укачивая самого мелкого бунтовщика на руках, никого из мужчин не видно.

— Долго спите, — вместо доброго утра приветствует мама.

Я только пожимаю плечами и иду к холодильнику.

На столе уже бутерброды и ряд расставленных чашек. В пустые тарелки мама разливает молочную кашу. Я достаю сливочное масло. Берусь за чайник, разливаю заварку, тянусь к сахарнице, поглядывая в окно. Вижу папу и Пашку. Свое пьяное счастье — нет.

Если он реально сбежал — догоню и убью.

— Доброе утро, — опаляет ухо горячее дыхание.

В нос забивается острый запах эвкалипта, кожа покрывается мурашками, когда мужские губы касаются шеи. Вова стоит сзади, прижимается теплым телом ко мне, собственнически обхватывает талию.

Я вся вспыхиваю. Жар точечно поселяется внизу живота и мгновенно охватывает каждую клетку. Это безошибочно не наигранное действие. В каждом движении — удар электричества, каждом выдохе — невысказанное обещание. Холодным, в сравнении с моей пылающей кожей, носом Вова потирается о чувствительное место под ухом и тихо урчит. Я перестаю дышать, сраженная такой интимной лаской среди столь будничного утра.

Цепенею с сахарницей в руках и прикрываю глаза. Да, хочу застыть в этом мгновении, утонуть в нем с головой. Обмануться собственными эмоциями, потому что он не может чувствовать так же. Это слишком хорошо.

— Выспалась? — спрашивает, не выпуская меня из теплого плена.

Вторая рука присоединяется к первой, захватывая в цепкий кокон, Вова покачивает меня в нем, прижимаясь подбородком к макушке. Сейчас его рост кажется идеальным для моего тела. Как ключ созданный точно по замку.

— Весьма, — отвечаю охрипшим голосом. — А ты? — ставлю сахарницу на стол, кладу ладонь поверх его рук.

Его кожа прохладная и чуть шершавая. Но более прекрасных ощущений я не испытывала.

— Больше ни капли в рот, — тихо смеётся он. — Оживал под душем целую вечность.

Кстати, спасибо за аспирин, — целует в макушку, выпускает из своих объятий.

Я разворачиваюсь, хотя мне и страшно. Что будет в его глазах? Привычная роль или тот, кто жался ко мне этой ночью?

Наши глаза мгновенно встречаются. Мы ведём немой диалог.

Я его спрашиваю: это все настоящее?

А он отвечает: если не поздно.

Зелень в глазах напротив совсем другая: не привычный солнечный луг, а морское дно под толщей лазурной воды. Насыщенная, мягкая. И улыбка на красивых губах — редкое удовольствие искреннего тепла. Он поднимает руку и подносит её к моему лицу. Я вся сжимаюсь в ожидании его фирменного жеста, который непременно испортит момент. Но этого не происходит. Тонкие пальцы обводят мне щеку, уводят упавшую на лицо прядь за ухо.

— Непослушные, — улыбается до лучиков возле глаз. — Люблю их.

Эти слова отзываются сотней порхающих насекомых в животе и россыпью сладких мурашек. Это он о волосах, да. Но… черт, хорошо.

— Садитесь уже, — врывается в наш уютный мирок голос сестры.

Она обходит нас и кладет притихшего Святогора в качели. Ненавязчивая детская мелодия отлично вписывается в наши слаженные движения: повернуться, отодвинуть стулья, опустить на них, переплести пальцы под столом. Смущённо переглянуться, не в силах стереть улыбки с лица.

— Чай, Зина! — с укором напоминает о незаконченном деле мама.

— Посмотрите, кого я привел поздороваться! — раздается бодрый голос отца за спиной.

И я затылком чувствую, что на этом мой краткий миг эйфории закончен.

Моя спина непроизвольно напрягается, вытягиваясь в жёсткую струну, хотя ещё секунду назад мягкие поглаживания моих пальцев срабатывали успокаивающе.

Вова не разделяет моего напряжения, потому что не обращает внимания на то, что происходит вокруг нас. Он все так же сжимает мою руку, придвигает стул ближе ко мне и касается моего плеча своим. Он улыбается и подмигивает мне, и это могло бы сработать, если б не действия за спиной.

— Приветствую! — раздается сзади слегка гундосое.

Я издаю непроизвольный стон и закатываю глаза. Так и знала, так и знала!

Следует два стука обуви о пол, словно вошедший сгоняет с ботинок грязь. И лёгкое покашливание. Классический Григорьев.

Какие черти его к нам занесли?

— Димочка, здравствуй, — добродушно расплывается мама в улыбке. Выходит из-за стола и направляется к незваному гостю.

Сестра остаётся сидеть напротив нас за столом, но с такой улыбочкой, что лучше б тоже бросилась в объятия моего школьного приятеля. Она всегда называла Димку не иначе, как Феня с Фермы, обидно протягивая гласные на деревенский манер и смеялась, бросая в нас «тили-тили-тесто, жених и невеста». И я бесилась ровно до того момента, как застала ее саму за непристойностями с тем самым Феней, но у меня хватило такта никогда ей об этом не говорить. А сейчас она сидит, кидает на меня ехидный взгляд и с таким предвкушением улыбается, словно при ней разворачивается грандиозное действо: не иначе, как принц Гарри бросает свою Меган Маркл.

— Мама это… молоко козье передала, вы просили, — громко оповещает Димка, словно прямо мне в спину.

Я предпочитаю его игнорировать. Даже не поворачиваюсь. Много чести! Во-первых, с тех пор, как он с потрохами заложил меня родителям, знатно приукрасив мои целовальные подвиги, он мне больше не друг. Во-вторых, он твердо уверен, что я сохну по нему, как долбанная Джульетта, которой не досталось яда с его губ (тоже мне Ромео местного разлива). А, в-третьих, он меня бесит. Причины можно посмотреть выше.

Но главная — сидит сейчас рядом со мной. Мое идеальное прикрытие, мой почти настоящий парень.

— Спасибо, Димочка, — лепечет мама сзади. — Погоди, я сейчас вам яиц соберу. Ты пока посиди.

Ставит на стол двухлитровую банку с молоком, хватает пластиковый лоток и выходит через заднюю дверь во двор. Вова провожает ее взглядом и, не обращая внимание на появившегося гостя, тянется к бутерброду. И как в него с похмелья еда лезет?

Он откидывается на спинку стула, по-прежнему поглаживая большим пальцем тыльную сторону моей ладони, и пихает в рот батон с колбасой, запивая все чаем.

Сзади слышны тяжёлые шаги, и через мгновение над нами вырастает тень.

— Привет, Зинок, — личное обращение игнорировать не получается, так что я нехотя оборачиваюсь на Димку и кидаю ему равнодушное «привет».

В глаза сразу бросается его яркая, тщательно отглаженная рубашка, натянутая на животе, как на барабане. Господь всемогущий, он стянул флаг Камеруна и пришил к нему пуговки! В жизни не видела на нем более нелепого наряда. А что на его лице?

Что за куцая бородка, стремящаяся подчеркнуть круглое лицо?

— Давно не виделись, — уверенно улыбается он, игнорируя присутствие моего парня.

— Ага, — кидаю я и снова сосредотачиваюсь на своей чашке чая. Готова кипяток глотать, лишь бы не пришлось с ним разговаривать.

Вова, наконец, оживает и поворачивается на вторгшегося в наше личное пространство соседа. Кидает на него оценивающий взгляд снизу вверх и изгибает губы в насмешливой улыбке.

— Вова, — протягивает первый руку для приветствия. Ему приходится развернуться боком и выпустить мою руку из своей и мне это не нравится. Я только начала привыкать.

— Дима, — следует крепкое пожатие. Чересчур. Я вижу, как белеют кости на ладони Вовы, но он не издает ни звука, удерживая на губах острую улыбочку.

Начинается. Меряться силой — это почти, как писюнами, только брутальнее.

— Друг Зины, — вырывает, наконец, руку Вова.

— Друг детства, — самоуверенно закладывает пальцы в шлёвки на джинсах Димка, выпячивая и так заметный живот.

— А-а-а-а, — понимающе тянет мой ненастоящий (или уже настоящий?) парень. И кидает на меня смеющийся взгляд. «Да-да тот самый» — передаю я взглядом.

Хотя по Димке не скажешь, что мы одного года выпуска, за время, что мы не виделись, он значительно раздобрел.

— Наслышан, — улыбается еще шире Вова.

— Ещё бы, — самоуверенно фыркает «друг детства».

Губы Вовы подрагивают от едва сдерживаемого смеха и мне вдруг тоже становится смешно. Ну смешно же! Я хрюкаю, пытаясь сдержать первый смешок, но последующий все равно вырывается из меня громко и неприлично. Я прикрываю ладонью рот, но и это не спасает. Вова рядом тоже прыскает от смеха и упирает носом в мое плечо, чтобы хоть немного успокоиться. Я разворачиваю голову и упираюсь в его лоб в тихих конвульсивных подёргиваниях. Но все эти хитрости бесполезны, мы начинаем громко и совершенно неприлично хохотать.

— Не понял, — раздается над головой гундосое, вызывая очередной взрыв смеха.

Боже, мы наверняка выглядим, как сумасшедшие. Но до чего нелепая ситуация!

До чего нелеп Димка в своей Камерунской рубахе и его позиция альфы на чужой территории, особенно учитывая, какие истории слышал от меня Вова о нем.

Хлопает дверь, оповещая о возвращении мамы, скрипит отодвигаемый неизвестно откуда взявшимся Пашкой стул, племянники с громким грохотом носятся по лестнице, а мелкий заходится в громком плаче.

— Что здесь происходит? — звучит удивленный мамин голос.

— Массовая истерия, — цокает сестра. — Ну вот, Святогора разбудили, — вскакивает из-за стола.

Я глубоко дышу, пытаясь нормализовать дыхание, но диафрагма продолжает сжиматься до болей в животе. Вова поднимает на меня свои искрящиеся глаза и протяжно выдыхает с гулким «у-у-ух». Я протираю глаза пальцами, убирая выступившую влагу. Истерия и есть.

— Держи, Димочка, — мама вручает хмурому гостю яйца. Он кидает на меня странный взгляд и добавляет. — Батя баню сегодня топить будет, мама просила передать приглашение.

— Так не четверг же, — удивляется папа у него за спиной.

— Семеновы берёзы довезли, — пожимает плечами «друг детства».

— О, на берёзе знатно, да — похлопывает его по плечу папа. — Обязательно заглянем.

— Ага, — кивает головой Димка и разворачивается на выход, бросив в Вову недовольный взгляд.

Незваный сосед топает в сторону выхода, оставляя после себя дорожку земли.

Точно по вспаханным бороздам к нам припёрся, лень по улице обойти. Хлопает входная дверь, кухня оживает.

— Это что за концерт был? — сразу набрасывается на нас мама.

Я кусаю нижнюю губу, чтобы снова не засмеяться. Я и сама не могу толком объяснить, что за истерика с нами случилась. Но Димка… ох, этот Димка в радужной рубахе!

— А чего его папа притащил? — переключаюсь на крайнего.

— О-о, все понятно. Пошел я к навозу, — тут же сливается отец. — Там и малина слаще и вай-фай лучше.

Хлопает задняя дверь, мама снова сдвигает брови в мою сторону.

— Дима молоко принес.

— А нарядился он так, потому что порадовать нас хотел в это пасмурное утро? — давлю очередной смешок.

— Зина, не дерзи! — строго выговаривает мама. — Ты знаешь, что это друзья семьи.

Я гашу в себе неожиданный всплеск раздражения и замолкаю. И что, что друзья?

Можно себя как идиот вести и все тебе с рук сойдёт? Жаль такой функции для собственной дочери нет.

— Ой, мам, да Зина просто растерялась от встречи с первой любовью, — вклинивается сестра с младенцем на руках. — Это шок.

По щекам ползет жар от едва сдерживаемого гнева. На коленку ложится мужская рука и мягко ее сжимает. Я принимаю этот простой жест за поддержку. Впервые мне не хочется глотать обиду, она клокочет и рвется наружу.

— Ты бы помолчала, Гал, — оборачиваюсь на сестру. — Я с Димкой только раз целовалась и то по глупости. А вот ты…

Не знала, что она умеет так широко распахивать глаза. Не ожидала, что я разыграю эту карту? Забыла, что у нас комнаты через стенку и каждое слово слышно?

— Молчи, — шипит на меня, стреляя гневным взглядом.

— Тогда и ты фильтр на свой рот поставь. В кои-то веке!

Галка застывает, обиженно поджав губы. Я испытываю невероятный адреналин.

Все внутри звенит, подрагивает, лицо горит, а руки дрожат. Но, Господи, как хорошо.

Даже мама ошарашенно молчит, стреляя теперь неодобрительным взглядом в Галю. Один только Пашка ничего не понял и продолжает работать ложкой над кашей.

— Моя девочка, — шепчет мне на ухо Вова, сжимая под столом мою ногу.

— И в баню к Григорьевым мы не пойдем, — осмелев, говорю я. — Я их терпеть не могу.

Вова

— Что это? — смеется Ида, указывая на мои хитро подвергнутые в четыре раза штанцы.

— Подгон бугая, — кручу плотно завязанный шнурок на поясе, делаю оборот вокруг оси. — Красавчик, да?

Пугало на поле можно не ставить, я готов взять на себя его функции.

— Зачем ты надел их? — наклоняет голову на бок, пока завязывает на своей голове бандану.

Солнца нет, но видимо, это уже дело привычки, чтобы волосы не мешали работе.

— Мои колом стоят после вчерашнего.

Она заливается краской и смотрит на меня широко распахнутыми глазами. Мимо проплывает тот самый слепоглухонемой Пашка с двумя лопатами и кивает мне в сторону поля. Я понимающе киваю в ответ, мол, ща приду, и улыбаюсь девушке напротив.

— В смысле, от налипшей грязи колом стоят, а не то, что ты там себе навыдумывала, — не удерживаюсь от смешка, делаю шаг к ней и утыкаюсь носом ей в лоб. — Хотя мне нравится ход твоих мыслей! — шутливо прикусываю ей нос и отстраняюсь.

Она потирает место укуса и смущённо улыбается. У меня щемит внутри, как при инсульте. Надеюсь, меня не парализует в самый ответственный момент.

— Ты невыносим, — тепло говорит она.

— Надеюсь, вынесешь, — подмигиваю ей и отступаю в сторону ведра картошки и бугая с лопатами.

Надеюсь, уже сегодня вечером.

Башка просто раскалывается, и я благодарю вселенную, что милостиво напустила сегодня туч, иначе солнце меня б точно добило. Никогда больше… ни капли. Но кое-что хорошее во вчерашней неразумной проспиртовке от отца Иды все же есть: со мной в нахлобученном состоянии она откровенничала куда охотнее, чем по трезвой. И раскололась.

Никаких пижонов в модных пальто, никаких пошлых эсэмэсочек, только обида на меня. Небезосновательная, конечно. Но черт, ещё не поздно.

Улыбаюсь сам себе, кидаю взгляд через участок, сразу прилипаю взглядом к девушке в черном. Ей идёт этот цвет. Волосы красиво рассыпаются по спине, контрастируя с темной тканью. Сегодня никаких кос, очевидно, очередной маленький протест семье. Наконец, Фурия показала коготки. Ну как не гордиться?

Она словно чувствует мой взгляд, оборачивается и находит меня глазами.

Наверное, тоже улыбается. Хочу в это верить.

Дурацкое тугу-дум совершенно мешает думать. Кровь стучит в ушах, бесконечно выстукивая только одно: не просри, чувак. Хоть раз в жизни, не будь идиотом. Цинизм и одиночество — не добровольный выбор, просто так сложилось. Но ещё не поздно, да?

Передо мной материализуется лопата, возвращая на грешную землю, поближе к картохе. Бугай с каменным выражением лица подкапывает недавно засыпанную удобрениями борозду и делает лунку. Я пристраиваюсь на соседнюю полосу и делаю тоже самое. Капец, развлекуха.

— Так, а почему картошка вся черная? — кидаю взгляд на ведра возле ног. Да и чего уж лукавить, пытаюсь хоть как-то оживить это монотонное действо.

— Зола, — просто отвечает мой невольный напарник, подкапывая уже десятую лунку. Не человек, машина.

— Для чего? — удивляюсь я.

— От мышей.

Меня всего передёргивает. Пытаюсь забыть вчерашний поход ужасов по темной лестнице в подвал, но словно снова слышу писк под ногами и шебуршание за спиной.

Бэ.

— Помогает? — преодолевая чувство тревожности, вытягиваю разговор.

— Ага. И удобрение заодно, — продолжает копать бугай.

Я вздыхаю и повторяю в точности за ним. Полчеренка в землю, ногой поддавил, перебросил. В принципе, входишь во вкус.

— Отстой, — всё-таки выдыхаю я где-то на середине поля. Останавливаюсь и вытираю вспотевшие ладони о бомбер. — И так каждый год? — поднимаю взгляд на робота-мужика.

— Ага.

— Отстой, — повторяю я.

— Нормально, — не отвлекаясь от дела, резюмирует бугай.

— Жизнь не для слабых духом, — хмыкаю я. — Особенно с полным домом горлопанов.

— Так за ними Галка смотрит, — отирает пот со лба и опирается на лопату. — А так, помощь растет.

— Ну да, пацаны — это круто. Воспитать бы только.

— С Галкой не забалуешь, — уверенно говорит ее муж.

— Мда, — морщусь я. — Огонь баба.

Ляпнул и не подумал, что за такой эпитет и втащить могут. А тут лапища такая, что сразу заказан путь в больничку. Уже даже приготовился отхватить звездюлей, но Пашка неожиданно запрокидывает голову и громко гогочет.

— А то! — гордо говорит он. — Полдеревни за ней бегали, а догнал только я.

Смотрю на него не в силах скрыть скептицизм. Серьезно? Он реально считает, что догнал только он? Даже после сегодняшних откровений за завтраком?

— Повезло, — натянуто говорю я.

— Ага, — снова берется за лопату.

И я не понимаю, он реально настолько непробиваемый или хорошо притворяется, потому что как бы, отхватил лучший, на его взгляд, вариант и горд? Мне этого никогда не понять. Мне и этот образ жизни никогда не принять. Посвятить себя земле, пахать, как проклятый, ради пропитания, света белого не видеть. Мыши эти опять же.

Но, наверное, для каждого уготована своя стезя. Тот маленький мирок, в котором ты безусловно счастлив. Наверное, она есть и у меня, просто я его пока не нашел.

Снова кидаю взгляд в сторону дома, выискиваю глазами рыжий флаг. Иды нигде не видно, наверное, скрылась в доме. Странное чувство: ее негласное присутствие, даже где-то вдали, успокаивает, а отсутствие — тревожит. Снова берусь за лопату, лишь бы заглушить иррациональные чувства. Быть зависимым от кого-то мне в новинку. И не знаю, нравится ли мне это. Это слабость, а слабого легко сбить с ног, так всегда говорил отец.

— Мозоли еще не натёр? — неожиданно раздается сзади сладкий голос.

Оборачиваюсь на рыжую фурию, она стоит, размахивая садовыми перчатками.

Улыбается. Да, она сбивает с ног.

* * *

— Точно с нами не пойдете? — перебрасывая через плечо полотенце, спрашивает отец Иды. — Банька да с веничком, ух! — залихватски сжимает кулак.

Мы топчемся в прихожей, сбивая с обуви налипшую грязь. После ужина нас отправили убирать инвентарь, пока остальные готовились к банным развлечениям.

Всё большое семейство, кроме отца, уже на пути к соседям, включая самого мелкого беспредельщика. Не знал, что таким козявкам можно, но заранее представляю, как он будет там орать. Я б тоже орал, засунь меня в адское пекло, я не любитель таких мероприятий, но если б Ида захотела… Я кидаю на нее взгляд, от ее решения будет зависеть все.

И то, насколько она готова отстаивать свои границы, и то, значили ли что-то наши сегодняшние переглядки и случайные касания. Весь день растянулся на большую-большую, длинную-предлинную прелюдию. И я, мягко говоря, на взводе.

Стою позади рыжей фурии, дышу ей, борюсь с желанием впечатать в себя и нагло облапать. Пальцы зудят.

— Точно, — твердо говорит она.

Аллилуйя.

— А тебе вообще можно, пап? С твоей спиной? — строго спрашивает заботливая дочь.

— Даже нужно! — уверенно заявляет веселый родитель. — Ладно, отдыхайте, — машет рукой и разворачивается к двери.

Отсчёт пошел на секунды. До того, как мы, наконец, останемся наедине осталось… пять, четыре… отец Иды берется за ручку двери… три, два… выходит за порог… один… дверь закрывается.

Делаю рывок вперёд, подхватываю желанную добычу, кручу в руках, пока наши носы не сталкиваются.

— Ты чего… — отшатывается она.

— Вот чего, — вгрызаюсь в ее рот долгожданным поцелуем.

Неизвестно сколько у нас времени. Полчаса? Час? Сколько нужно времени, чтобы пройтись веником по всему семейству? Явно не так много, как мне бы хотелось.

Фурия оторопела и отвечает не сразу. Даже пытается отстраниться. Да щас!

Опускаю ладони ей на бедра, подхватываю под ягодицы и подбрасываю вверх. Ее спина касается стены возле входной двери. Ты в ловушке, Заюш, сопротивление бесполезно.

Но она больше и не сопротивляется. Обвивает руками мою шею, вторит движению языка, сладко стонет мне в рот. Вот и ещё одни штаны колом. Но не от грязи, не от той, что на земле.

Положение быстро становится неудобным. Пускай Ида не тяжелее мешка с картошкой, который мы сегодня успели высадить, но маневренность в такой позиции — минимальна. А я очень хочу дать волю рукам. Отыграться за ее сегодняшние игры: как она касалась моих рук, передавая бутылку с водой; как сдувала налипшую грязь с моей шеи до мурашек по позвонкам; как ненароком скользила пальцами по спине, проходя мимо. Коварная, коварная Заюша.

Спускаю ее на ноги и тут же снова припечатываю к стене. Руки ползут под огромный страшный свитер, скрывающий любой намек на половую принадлежность девушки в моих руках. Ее кожа прохладная и влажная, спина дрожит от рваных вдохов у меня под ладонями. Очерчиваю выступающие позвонки, острые лопатки, тяну свитер вверх, отрываясь от губ.

Она послушно поднимает руки и остаётся в нижнем белье. Аккуратная. Красивая.

Смущенная.

Вся кровь с головы схлынула вниз, ни черта не соображаю, хорошо, что руки все знают сами. Проводят по тонким плечам, обводят веснушки на ключицах, опускаются к груди. Дыхание спирает от напряжения, в глазах все темнеет.

Ныряю рукой в рыжие волосы и притягиваю лицо напротив к своему. Губы встречаются с губами, дыхание и стоны смешиваются во рту. Давление скачет, как у гипертоника, кажется, голова взорвется сейчас от напряжения. Обе головы.

Нащупываю ладонью резинку спортивных штанов и тяну их с красивых бедер. Иду сотрясает в моих руках, как от холода. Но я знаю, что здесь сейчас жарче, чем в той бане, которую мы пропустили.

— Подожди, подожди, — уворачивается от моих поцелуев несносная фурия.

— Не-а, — притягиваю ее ближе. Ещё чего!

— Притормозим, — упирает одну ладонь мне в плечо, отталкивая, второй рукой потягивает едва спущенные брюки, коварная. — Подожди, — хрипло выдыхает и выбирается из моих объятий.

Она же не серьезно, да? Я сейчас штанами новый глазок в стене продырявлю.

Какое притормозим?

Оборачиваюсь на рыжую бестию в попытке найти в ее взгляде игривый блеск. Я не против поиграть, хотя лучше бы в другое время. Слишком накалена ситуация. Но ролевыми играми тут и не пахнет. Ида обхватывает себя руками, прикрываясь, тяжело дышит и отводит взгляд. Да блин!

— Нам бы продолжить разговор, — тихо выдыхает она. Приседает и неловким движением сгребает с пола свой свитер.

Только не надевай. Только не надевай.

Надела. Черт.

— Самое время, — насмешливо говорю я. Прислоняюсь к стене позади, ноги, честно говоря, слабо держат. От них кровь тоже отлила.

— Надо поговорить, — твёрже произносит Ида.

Я набираю побольше воздуха в лёгкие, а затем медленно его выпускаю. Ни хрена не помогает, напряжение все ещё скоплено в одном месте. Сам знаю, что поговорить нужно. Но какого фига прямо сейчас, а?

— Давай, — неловко машет на гостиную. — Там.

Я киваю.

А что остаётся? Закинуть бы на плечо, отнести наверх, заткнуть рот чем-нибудь полезным. Но все силы остались на том поле, что я два дня пашу, даже с небольшой ношей не взберусь и на ступеньку. А ведь это вполне могло быть частью ее коварного плана — уработать и обезвредить.

Смотрю в спину удаляющейся девушке, взгляд приклеивается к отлично сидящим штанам. Да нет, бред. Я брежу от недостатка кислорода в крови.

Отрываюсь от стены и следую за рыжей. Она уже сидит на диване, сжимая в объятиях подушку, как защитный барьер. От меня? Падаю напротив нее, пытаясь устроиться поудобнее. Ее взгляд приклеивается к возвышению на штанах, а глаза округляются.

— Не обращай внимания, — отбираю из ее цепких пальчиков подушку и прикрываю примечательное место.

Разговаривать, когда между нами стоит более насущный вопрос, причем колом — проблематично. Но рациональная часть меня берет верх. Может, там веники в бане закончатся, и они срочно пойдут в лес пополнять запасы, предоставив нам целую ночь? Какова вероятность? На грани чуда, наверное.

Протираю глаза пальцами, стараясь отогнать мелькающие картинки перед глазами, как назло, гордо перевалившие отметку восемнадцать плюс.

— Итак… — говорю я.

— Да-а-а, — тянет Ида, опуская взгляд на свои руки.

— Говори, — подталкиваю я.

— Мы… ты сказал вчера… Ты вообще помнишь? — стреляет в меня неуверенным взглядом.

— Всё.

— Хорошо. И?

— И, если есть шанс… — беру одну из ее беспокойных рук в свою, переплетаю пальцы с ее.

— Но как же мы… твоя работа и…

— Я все решу, — говорю уверенно, хотя сам ни хрена не знаю, как решить эту проблему. Но я придумаю. Обязательно.

— Хорошо, — тихо выдыхает она и прожигает меня сверкающим взглядом. — Значит, можно расторгнуть наше соглашение?

— Оно расторгнуто ещё вчера, — улыбаюсь.

— И мы правда сделаем это?

— Я все ещё более, чем «за», — вскидываю брови и кидаю взгляд на подушку у меня на коленях.

— Нет, я, — вспыхивает она. — Не об этом. У нас настоящие отношения?

— Ты хочешь, чтобы я, как в пятом классе, попросил тебя стать моей девушкой? — смеюсь ей в ладонь, прикрывая смешок нашими переплетёнными пальцами.

— Достаточно просто сказать, что теперь все по-настоящему, — просит она.

— Всегда было по-настоящему, — спустя короткую паузу, откровенничаю я.

— Ну конечно! — хмурится и вырывает у меня свою ладонь. Складывает руки на груди и откидывается на подлокотник дивана. Смотрит, как на врага народа.

И что это значит?

— Факт номер один: октябрь! — сурово озвучивает она, надувая щеки.

Я издаю протяжный стон. Знал же, что припомнит. Интересно, прокатит, если я скошу под дурака?

— Октябрь? — спрашиваю удивленно.

— Ты меня не узнал! Факт номер два: декабрь, — принимается эмоционально загибать пальцы. — Продинамил, буквально лежа на мне. Факт номер три: новогодняя ночь.

— Ладно, ладно, остановись, — обхватываю ее пальцы ладонью, подсаживаюсь ближе.

Наверное, не к месту сейчас будет признаться, что ее пылающий гневом взгляд меня дико заводит? Раскрасневшиеся щеки, надутые губы, растрепанные мной волосы. Это лучшая версия ее. Подношу руку к ее лицу, убираю извечно непослушную прядь за ухо, скольжу пальцами по разгоряченной коже. Она прикрывает глаза на миг, чтобы уже через секунду опалить меня новой порцией негодования. Захватываю одну из нервных ладоней себе, прижимаю к щеке и откидываюсь на спинку дивана.

Горячая.

— Что конкретно ты хочешь знать? — вздыхаю в предчувствии долгого, долгого разговора.

— Начнем по порядку, — тоном строгой училки начинает она, выпрямляя спину.

Блин, как вспомню ту ее юбку… надо бы подушку побольше на колени положить, иначе разговор может не сложиться. Буквально все сейчас вызывает самые пошлые картинки в голове, разум явно на стороне либидо, а не задушевных разговоров в одежде.

— Наша встреча в клубе. Правда не узнал?

— Конечно узнал — отвечаю без утайки. — Ты буквально мозолила глаз. Везде: на танцполе, на улице, за столиком, куда бы я не двинулся, даже в гребаном сортире! — со смешком вспоминаю я.

— Тогда почему…

— Я работал. Вечер был сложный, клиентка попалась… своеобразная, — морщусь от воспоминаний. Такие частенько попадаются. Чрезмерно инициативные. Но эта переплюнула всех: надралась в два счета, на все договоренности забила и стала искать в моем рту гребаную Нарнию. Конечному счету за шикарно отыгранную роль не обрадовалась и даже обиделась, что я отказался взять премией ее прямо в туалете того бара.

— И ты не мог отвлекаться на меня, — понимающе кивает Ида. — В принципе, я так тебя для себя и оправдала, — идеальная женщина, действительно все понимает. — Хотя знаешь, — неожиданно всплескивает рукой. — Ты все равно свин! Я же просто беспокоилась о тебе, а ты выставил меня идиоткой!

— Великодушная Зайка, — подаюсь чуть вперед и захватываю ее губы своими. — Беспокоилась, а я свин, — ненадолго отрываюсь и снова накрываю ее губы своими.

Она несмело отвечает, выпускает очередной стон мне в рот, а потом отстраняет рукой.

— Так и есть, — говорит уже куда мягче, кидая взгляд на мой рот.

— Просто ты веселилась, а я не мог. Завидовал, вот и отыгрался. Подлец, — снова пытаюсь добраться до ее губ, но она отклоняется назад.

— Допустим. Новый год, — выставляет между нами очередное обвинение. — Я ждала тебя. Ты не пришел.

— Взял работу. Хлебный вечерок, — снова откидываюсь на спинку дивана и с тоской смотрю на тонкую шею, не сжимать которую мне сегодня по ходу. — Хотя знаешь, что… — она же ждёт подтверждения своих слов. — Я хотел прийти. Очень. Но точно знал, приду — и все станет сложно. А тогда был не готов.

— А сейчас?..

— Процентов на девяносто, — слабо улыбаюсь.

— Мог бы ответить тогда на смс, чтобы я понапрасну не ждала, — говорит обиженно. — Раз уж не хотел ничего…

— Замотался, — до последнего оставлял для себя открытую дверь.

— Я звонила тебе! — припоминает.

— Знаю, — тихо вторю ей. — Я перезвонил, но ты…

— Какая-то прошмандовка трубку взяла! — снова возмущается. Ревнивая.

— Еще одна трудная клиентка. С какого-то фига решила, что может лапать мой телефон в мое отсутствие.

— Она знала мое имя!

— На дисплее высветилось, — тянусь к ее носу в привычном жесте, но торможу.

Наверное, мой странный способ показать, какая она дурочка — не лучшая идея.

Чувствую, надумала себе всякого.

Очерчиваю пальцами щеку, ныряю в густые волосы на затылке, притягиваю слабо сопротивляющуюся девчонку ближе. Ловлю ее дыхание возле губ, прикрываю глаза, ожидая, пройдет ли остаток пути сама? Достаточно ли на сегодня вопросов?

— Я не буду терпеть всех этих… — шепчет хрипло.

— Я же сказал, что решу.

Я решу.

— И последнее, — не унимается неугомонная. — Никогда больше не дари мне ложную надежду.

— Обещаю, — ей в губы.

Теперь целует она.

Никакой робости в нем нет и подавно. Раскалённое солнце, утонувшее за горизонтом, ведро ледяной воды, посреди суровой зимы. Сердце подпрыгивает к глотке и затрудняет дыхание, я не успеваю глотнуть ни капли кислорода.

Подушка с колен исчезает и ее место ту же занимает податливое тело. Жар прокатывается от колен до затылка, напрочь выбивает из колеи. Кровь по венам начинает идти быстрее, отчаянно подгоняемая ритмичным сердцем, раскаляет каждый натянутый нерв.

Рыжая фурия не даёт и капли пространства, занимает весь мой мир собой.

Жадным движением языка, горячим дыханием на коже, стонами в самое ухо. Пальцы немеют от переизбытка эмоций, застывают, крепко впаянные в мягкий свитер. В голове отстукивает только одна мысль: неужели, черт!

Столько стоп-сигналов стояло на пути, что боязно жать на педаль газа до упора.

Страшно разогнаться и впечататься в очередную стену, страшно лишиться тормозов.

Но фурия раскачивается бедрами на моих коленях, пробирается холодными пальчиками под бомбер, вычерчивает узоры ноготками на коже. Это ли не зелёный свет? Я срываюсь с низкого старта, запускаю руки под резинку ее штанов и с силой прижимаю к себе. Она вскрикивает мне в рот и прикусывает губу. Больно. Идеально.

Поцелуй смешивается с рычанием, я подаюсь на встречу ее поступательным движениям. Это секс в одежде, невинно-дьявольская обманка. Но нужно гораздо больше. Как можно скорее.

Тяну ее свитер вверх, она с энтузиазмом мне помогает. Душная ткань отлетает в сторону с мягким шуршанием, ладони скользят по открывшемуся телу. Ее кожа влажная, вся источает жар, пахнет землёй и ей — сумасшедшее сочетание.

— Может быть в душ? — бормочет, сквозь сбившееся дыхание.

— Нет времени, — роняю ей в губы. И не хочу.

Стерильно-неспешно будет как-нибудь в другой раз. Мне нравится, как замешивается наш запах после целого дня в работе, как она глубоко втягивает носом воздух, издавая утробный стон. Есть что-то совершенно безумное в том, как все происходит. Инстинктивно и по-настоящему. Нетерпеливо.

Кладу ладони ей на спину, очерчиваю позвонки. Она вытягивается под ними струной. Отталкиваюсь от спинки дивана, давая пространство для ее маневра: подцепить край плотного бомбера, порывисто стащить его через голову, едва не оторвав последнюю. Кожа прилипает к коже. Лёгкие заполняют всю грудную клетку, а воздуха все равно не хватает.

Мне мало.

Тянусь к застёжке на ее бюстгальтере, я хорош в быстрых атаках, рука набита до профессионализма. Но теряюсь, натыкаясь на сплошную ткань. Ощупываю гладкую полосу, может спереди? Веду ладонь наперед, ловлю смешок прямо в рот.

— Он спортивный. Через голову, — шепчет она.

Изобретение дьявола!

Отстраняюсь от разгоряченного тела, заглядываю в матовые серые глаза. Пальцы заходят под плотный материал, не без усилий тянут его вверх, пока взгляд магнитит взгляд. Между нами тягучий туман, стирающий детали до общего: рыжие волосы взметаются вверх, белая кожа контрастирует с моими загорелыми пальцами. Я моргаю и снова оказываюсь в плену горячего рта.

Тянусь за губами, пока Ида сползает с моих колен. Что? Сейчас?

— Пошли, — тянет меня за руку. Стоит на ногах, пока я размазан по дивану.

Куда? Зачем?

— Скоро придут, — объясняет она моему ошалевшему мозгу. — Пойдем ко мне.

Я подскакиваю, хватаю ее в охапку и в несколько широких шагов достигаю лестницы. Поднимаемся мы неуклюже, я засыпаю поцелуями ее шею и плечи, стягиваю с бедер штаны. Она хохочет и уворачивается, но в итоге остаётся без них. Не хочу терять ни секунды.

Вваливаемся в ее комнату уже почти голые. Мои брюки, с чужого плеча, остаются за порогом, хлопает дверь, пружинит матрас.

Надеюсь, он не скрипит.

Самое сложное — стянуть носки, пока подо мной извивается желанное тело.

Дотянуться до джинс, достать защиту под прожигающим дотла взглядом.

Как хорошо, что я самонадеян.

Ещё немного прелюдии: жадный поцелуй, укус в плечо, потянуть тонкую кружевную ткань вниз.

— Подожди, — цепляется мне за плечи. — Подожди.

— Что ещё? — оставляя поцелуй над пупком, все так же спускаю последнюю преграду вниз. Даже не думаю останавливаться и нечего думать!

— Притормози чуть, — с надрывом говорит она.

Меня как током шарахает. Вскидываю голову и впиваюсь взглядом в совершенно растерянные глаза.

— Если ты скажешь, что девственница — я застрелюсь! — говорю на полном серьезе.

Потому что все мое благородство закончилось ещё на стадии разговоров. Меня не остановит уже ни что.

— Нет, просто… — вздыхает. — Малоопытная. А ты… — прикрывает глаза.

Зарываюсь носом в ее пупок, выдыхаю с облегчением. Малоопытная — это даже интересно. Хорошая девочка, по правде, хорошая, а портить ее достался шанс мне.

Дотрагиваюсь губами до ее вздрагивающего живота, опускаюсь губами ниже.

— Я знаю, как это исправить, — выходит сипло от предвкушения. — Не бойся.

Первое «ах!» от моих касаний стирает между нами все страхи. Следующее — дарит пропуск в финал.