Глава 24

Ида

Так бесить — это тоже искусство.

С каких пор я стала ненавидеть это его «Трунь»? Может, когда поняла, что он так со всеми, и наш договор далеко не эксклюзив?

Гад гадский.

Провожаю его до душа, сама иду наверх. Где-то в шкафу должны валяться мои старые вещи, которым не нашлось место в чемодане для общаги. Например, бандана с Нирваной. Хоть что-то, чтобы Вова не свалился к концу дня с солнечным ударом.

Спускаюсь вниз как раз, когда мой ненастоящий парень выходит из ванной в одних штанах. Расписанный чернилами торс поблескивает влагой, мокрые волосы зализаны назад. Именно в этот момент в гостиной появляется сестра, в кои-то веки, без ребенка на руках.

— О, а я вас как раз звать собиралась, — впивается взглядом в Вову, беззастенчиво рассматривает.

Так и хочется ей глаза прикрыть той самой банданой в моих руках. Бесстыдница.

— Ван моммент, — широко улыбается ей Вова. — Только оденусь, чтобы никого не смущать.

— А никто и не… — хитро улыбается Галя. — Смущается, — наклоняет голову чуть вбок, продолжая скользить взглядом по дракону на животе у Вовы.

— И все ж, — подмигивает ей паршивец и идёт к лестнице.

Огибает меня, даже не взглянув, поднимается наверх.

— Ох ничего себе, — приглушённо охает сестра, когда наверху хлопает дверь. — Вот это он расписан!

— Ага, — строю постное лицо и прохожу через гостиную.

— Он сидел?

— Что? — я даже притормаживаю.

— Просто зачем человеку добровольно с собой такое делать? — округляет она глаза.

— Потому что хочет, Галь.

— Но это же…

— Его дело. И мне нравится, — ставлю точку в разговоре и прохожу на кухню.

Никогда раньше не замечала, но она такая ханжа!

На кухне мама уже заставляет стол салатами из холодильника, разогревает на плите картошку с мясом. Пол утра мы с ней пололи сорняки, потом кормили живность, пока Галка с детьми возилась в доме. Хорошо, что обед наступил так быстро, потому что по мнению мамы, я, конечно же, все делаю не так. Вплоть до того, что не с той стороны засыпаю корм свиньям.

Ставлю чайник, расставляю чашки на столе — это моя негласная обязанность с детства. Сестра вот, тарелки всегда расставляла, я чай делала. Сейчас, правда, на ней присмотр за тремя неугомонным детьми. Никита с Ильёй уже сидят за столом и сражаются на вилках, громко рыча. Никто им не делает даже замечания, видимо, привыкли к такому.

Мелкий лежит в электрокачелях возле ног сестры и мирно сопит даже под этот нескончаемый шум, я улыбаюсь, радуясь, что подарок все же используется.

К тому времени, как появляется Вова, все уже сидят за столом.

— Ну что, как оно? — интересуется у него папа, накладывая себе мясо.

Он не любит стоять в стороне, когда надо работать, но под зорким наблюдением мамы, ничего тяжелее костра нынче не делает.

— Шайтан-машина! — смешно поднимая палец вверх, говорит Вова.

— А то! — поддакивает папа. — Щас мы с Пашкой в две лопаты за тобой…

— Никаких тебе лопат! — отрезвляет мама. — Паша сам справится, да?

Муж сестры молчаливо кивает, во всю занятый обедом. Идеальное напоминание, что противоположности сходятся. Сестру вот, наоборот, и рад бы иногда заткнуть, но не получается.

— Вова, а, Вова, — словно в подтверждение моих слов, начинает она. — А что значат твои татуировки?

Так и знала, что не оставит эту тему!

— Каждая приходится на разный этап жизни. Какие-то по дурости сделаны, какие-то, чтобы помнить, — без увертываний, отвечает он, не отрываясь от накладывания еды в тарелку.

— Что помнить? — ставит локти на стол и наклоняется вперёд, словно увлеченная разговором.

— Кто я.

— Как интересно, — Галя откидывается на стуле и берется за вилку. — Я бы, конечно, не решилась. И вообще, мне кажется это странным, навсегда оставлять отпечаток на своем теле. То есть, не зря же нас природа создала чистыми.

— По этой логике нельзя и операции на теле делать, ведь останутся шрамы, а это отпечаток, который природа не заложила, — парирует Вова, спокойно нагружая тарелку едой. — И красить волосы, стричь, брить. Природа же заложила их рост, — дарит острую улыбочку сестре.

Галя тут же сдувается, припоминая, очевидно, свои шрамы от кесарева, попытки осветлиться в шестнадцать и гладко выбритого мужа, которого гоняет при малейшей растительности, проявившейся на лице.

Как он, черт возьми, это делает!? Как находит эти болевые точки и нажимает на них, не давая себя на растерзание?

— Ба, положи перо, — прерывает тишину за столом Илья.

— Не перо, а пюре, — исправляет его мама.

Кладет ему на тарелку три картошины и давит их вилкой. Не припомню, чтобы нас в пять лет так обслуживали за столом. Но видимо, внуки имеют больший кредит доверия.

— Сейчас отдохнем после обеда часок, потом ещё пару бороздочек сделаем, а вечерком можно и шашлычок устроить. Да, мать? — уводит на позитив папа.

— Я поставлю свинину размораживать, — кивает мама.

Я кошу взгляд на Вову, он занят едой, в разговоре больше не участвует. Никаких показательных обнимашек, подмигиваний, флирта. Вообще ощущение, что он забыл о моем присутствии.

Это вызывает странное чувство.

То есть да, я сама обозначила, что мы должны подводить родителей к нашему расставанию, меньше тискаться и не так яро выражать восторг в компании друг друга… но это все равно неприятно. Я привыкла уже к его бесцеремонному вторжению в мое личное пространство. К его категорическому нарушению правил. Его близости.

От одних только воспоминаний о его пальцах на мне — берет озноб, который не прогнать теплым свитером.

А сейчас он словно на другой планете от меня. На противоположном конце космоса.

Не мой.

* * *

Протираю тарелки, ставлю в сушилку. Окно на уровне глаз располагает к неспешному труду. Там видно поле, лес, кур, бегающих по загону, но я, конечно, смотрю вовсе не на эти блага Прудов.

На Вову.

Естественно.

Весь день, бегая по маминым поручениям, я, то и дело, кидала взгляд в сторону поля. Вот он пашет борозду к лесу, обнажив расписанные чернилами руки, вот неспешно идёт назад, поправляя мою бандану на голове. Перебрасывается парой слов с Пашкой, раскидывающим удобрения в траншеи, смеётся над шуткой отца, заливая в себя бутылку воды.

А сейчас он без майки.

Опасно.

Дело к вечеру, ветер ещё совсем не летний, а он, наверняка, весь взопрел, — заболеть проще простого. Я хмурюсь, ставлю последнюю тарелку на место и вытираю руки. К ужину все готово, маме я помогла, папа уже вовсю орудует над костром. Можно отлучиться, чтобы дать подзатыльник одному балбесу.

— Ты совсем из ума выжил! — налетаю на него, едва встречаемся на «берегу» поля.

Он выключает электроплуг, стягивает с головы бандану и протирает ей свое лицо.

И только после этого удостаивает меня взгляда. Вопросительного такого, с одной приподнятой бровью.

— Оденься! Застудишься, — упираю руки в бока и громко фырчу. Ну что за раздолбай! Первое правило весенних работ — не перегреваться, второе — не переохлаждаться. Завтра же с насморком сляжет!

— Жарко вообще-то, — отводит взгляд в сторону, складывая в руках головной убор с моего плеча. — Я тут, знаешь ли, не променад по набережной устраиваю, — колко комментирует.

Это ещё тут при чем?

— Я в курсе, — приглушённо шиплю. — Но, если завтра ты сляжешь с температурой, меня не вини! — круто разворачиваюсь на пятках, так, что коса в лицо бьёт, а земля под ногами в стороны рассыпается, и вышагиваю к дому.

На пути вырастает папа.

— Не боись, дочь, спасу работничка! — весело подмигивает мне.

— Да пофиг, — говорю от злости и шагаю дальше к дому.

Но не пофиг, конечно. Если этот идиот заболеет, придется его лечить, а это минус работник на участке. Два. Потому что мне придется за ним ухаживать. И тогда ради чего все это затевалось?

Так бы и врезала ему по его равнодушной морде!

Захожу в дом, громко хлопая дверью. Раздражена. Злюсь. Бесит!

Мимо пробегают два громких сорванца, разнося по дому нецензурные крики.

Захожу в комнату, сестра сидит в кресле, укачивая мелкого на руках, и смотрит в одну точку на стене.

— Там твои… такими словами общаются, — говорю ей.

— От меня его и услышали, — устало говорит она. — Быстрей бы старший в школу пошел, честное слово, сил уже нет их разнимать.

— А чего ты их в садик не водишь?

— Тамара Петровна на больничном. Умудрилась ногу сломать, прикинь. Лежит дома теперь, балду гоняет, а мы тут мучайся с этими, — кивает на пролетающих мимо детей. — Могла бы и выйти, нога — это не болезнь вообще.

Я закатываю глаза и разворачиваюсь в сторону кухни. Все у нее вокруг виноваты.

Вот интересно, она и раньше была такой, просто я не замечала, или это третий ее так подкосил?

Мама на кухне как раз нанизывает мясо на шампуры, я мою руки и присоединяюсь к ней. Медитативное занятие в тишине меня немного успокаивает.

Хотя, кого я обманываю, раздражение все ещё плещется густой жижей на дне моего самообладания. Знать бы ещё от чего.

Мы выходим во двор с целым тазом мяса, папа как раз обдувает угли. Ни Пашки, ни Вовы на горизонте нет. Культиватор и садовые инструменты уже убраны, солнце как раз стало скрываться за домом. Ещё светло, но необычная для мая жара пошла на спад.

Надеюсь, Вова последовал моему совету и приоделся.

Хотя по фиг. Да.

Но взглядом все равно ищу его силуэт. Может, он уже в доме, моется, после тяжёлого трудового дня? Или в сарае утварь расставляет?

— А где Вова? — не выдерживаю и спрашиваю у папы.

— В погреб послал его с Пашкой. У меня там перцовая настойка припрятана, чтоб разогреть иммунитет твоего задохлика, — весело говорит он.

В погреб. Вову. Черт возьми.

Бросаю шампуры обратно в миску, вытираю на ходу руки о фартук и бегу к подвалу. Но поздно. Вова уже выбирается оттуда весь в пыли (явно зарулил не в тот закоулок), бледный (встречи с мышами не избежал) и с круглыми от страха глазами (свет, видимо, Пашка там не включал, знает же погреб как свои пять пальцев).

Пашка, к слову, вылезает следом с бутылкой ноль семь, на которой корявым почерком папы написано что-то, отдаленно напоминающее «перцовка». Закрывает дверь на щеколду, похлопывает Вову по спине, отчего последний слегка пригибается к земле.

— Следующая экскурсия завтра, — бодро оповещает муж сестры.

— Я, пожалуй, пропущу, — хрипит Курт.

Находит меня взглядом и передаёт им всю боль, которую сейчас испытал.

Бедный. Надо было его предупредить, чтобы не совался туда со своей фобией. Хотя мог бы и сам догадаться, откуда папа в прошлый раз целую банку грызунов притащил!

Пашка оглядывает нас двоих скользящим взглядом, усмехается и топает за угол дома к родителям. Мы с Вовой остаёмся наедине. И это странно. Весь день сегодня — странный.

Между нами повисает тягучее молчание, я даже не знаю с чего начать. Обняла бы его, дав выпустить воздух из напряжённых лёгких, но не решаюсь. Делаю несмелый полушаг вперед, а потом снова назад, качнувшись. Закусываю щеку изнутри.

Наверное, ему моя поддержка и не особо нужна. Он же не делает этот шаг навстречу, даже не смотрит на меня, теребя пальцами переносицу.

— Надо выпить, — приглушенно произносит он, наконец.

Огибает меня и размашисто шагает в том же направлении, в котором только что скрылся Пашка.

После тяжёлого трудового дня — не очень хорошая идея.

Не очень.

* * *

— Да бросайте его здесь, муравьи дотащат!

— Папа!

Подставляю плечо лыко не вяжущему парню и умоляюще смотрю на Пашку. Тот, конечно, тоже не крепко стоит на ногах, но хотя бы имел мозг проспиртовываться после еды, а не до, во время и после.

— Вова! — возмущаюсь, когда нахальная рука ложится мне на грудь и бесцеремонно ее сжимает.

— Заюше не нравится Вова. Заюша любит пижонов, — просыпается попугай Попка в этом вусмерть нажратом теле. О, боги, что он несёт! Хорошо, что понять его без субтитров могу только я.

— Шагай, алкоголик, — подталкиваю его.

Пашка подхватывает его под другую руку и ловко ведёт к дому. Папа не прекращает лыбиться. Что за странная мания спаивать зятей? «Нужно обеззаразиться, нужно обеззаразиться». Тьфу на него три раза. И его забористую перцовку. Как Вова завтра вообще встанет?!

Мы ковыляем до дома, но самое труднопреодолимое впереди — лестница. Сделав три шага по ступеням вверх, Вова выскальзывает из наших рук и оседает.

Прижимается спиной к стене и прикрывает глаза.

— Я всё, — оповещает он.

Да чтоб его!

Я в беспомощности таращусь на Пашку. Он пожимает плечами, а потом говорит: ща! И куда-то уходит. Возвращается с ковшиком воды и, не давая мне и слова пикнуть, выливает содержимое в лицо моему ненастоящему парню. Последний тут же трезвеет на пару градусов, судя по отборным словечкам, что выходят из его рта. Распахивает глаза и непонимающе смотрит на нашу странную парочку в виде меня и мужа сестры.

Неодобрительно хмурится и дует губы. Отталкивается от стены и поднимается на ноги. Дальше шагает сам.

— Тазик ему подготовь, — уже возле двери говорит Пашка и скрывается в своей комнате.

О, нет. Только этого приключения мне сегодня ночью и не хватает. Так бы и настучала по голове всем причастным лицам. Папе особенно. Зачем так беспощадно подливал этому субтильному человеку? Не мог не знать, что так все и будет!

Вова заваливается в комнату, а затем и на кровать. Прямо в одежде. Ну чудесно.

Его вырубает мгновенно.

Я стелю себе на полу, переодеваюсь, на всякий случай иду вниз за водой, аспирином и тазиком. Заботливо выставляю все это на столе и ложусь спать. Так вот, что на самом деле значит иметь парня — решать вот такие неожиданные задачки. И терпеть его пьяный храп.

Накрываю голову одеялом и засыпаю.

Пробуждение выходит не из ласковых — по мне кто-то ходит.

Я разлепляю глаза и вскрикиваю, увидев темный силуэт надо мной.

— Прости, — хрипит силуэт. То есть Вова. Но спросонья я понавыдумывала себе до седых волос.

— Ты куда? — спрашиваю я, приподнимаясь на локтях.

— Кажется, мне нужно в ванну. Почему я мокрый? — практически трезво спрашивает он.

Я кошусь за окно — темень непроглядная. Значит, мы поспали всего ничего.

— Ковшик с водой, — просто объясняю я. — Ты как?

— Нормально.

— Значит, ещё не протрезвел, — снова ложусь на подушку. — Спи давай, пьянь.

— Помоги снять, — Вова тянет за край футболки и застревает. Он делает неловкий шаг вбок, пытаясь стянуть липкую ткань с кожи, и снова проходится по мне, как слон.

Я вздыхаю и встаю с пола. Сажаю это пьяное недоразумение на кровать и помогаю избавиться от футболки. Мокрая ткань оказывается в моих руках, а взъерошенный полуголый парень — прямо передо мной. Даже в абсолютной темноте комнаты я вижу блестящий взгляд его зелёных глаз, наполовину прикрытых непослушной челкой. Бессознательно тянусь к его лицу и прочесываю светлые пряди наверх.

В груди щемит.

Вова прикрывает глаза и издает стон удовольствия, который тут же отзывается у меня внизу живота. Темнота странно влияет на мои чувства — делает их острее, затирает все гневные эмоции, которые я хотела вылить на него потоком, оставляя лишь тишину между нами. Такую густую и многословную, что звуки излишни.

Его ладони ложатся мне на талию, забираются под пижамную майку, притягивают ближе к себе. Острый нос упирается мне в живот, лоб ложится на грудь. Он втягивает воздух — глубоко и шумно — я ныряю пальцами в его волосы.

Меня колотит от этой близости, пьянит жар его тела, кружит голову.

Большие горячие ладони скользят от талии к бёдрам и подхватывают меня под ягодицы, подталкивая к себе. Упираюсь коленом в матрас и оказываюсь верхом на Вове. Он подхватывает мои губы на пути, жадно и бескомпромиссно вторгается в рот, издает утробный стон, прижимая меня ближе к себе широкими ладонями.

На вкус он — чистый алкоголь. Словно и вовсе не начал трезветь. На ощупь — твердый и жаркий, и я не гнушаюсь все это изучить. Пальцами, губами. Толкаю его на спину, перехватывая инициативу. Мозг в плотном тумане путает, сон ли это или явь. А если сон — то можно себе позволить все и даже больше, правда?

Захватываю его лицо ладонями, скольжу по красивым плечам, касаюсь губами расписанной шеи. Вова позволяет мне быть смелой и только подталкивает не останавливаться. Его пальцы уже стягивают лямки топа, собственнически захватывают грудь. Я сильнее жмусь к нему, не в силах сама справиться с переполняющим меня желанием. Его руки везде. На груди, в шортах. Губы скользят по моей щеке, шее, зубы впиваются в плечо. Я вскрикиваю, он смеётся.

Скольжу ладонями ниже, на память очерчиваю дракона у пояса брюк. Вова издает почти болезненный стон. Захватывает мой затылок рукой, шепчет в самой ухо:

— Презервативы в заднем кармане джинс.

И это трезвит. Подготовился, значит?

Сердце выстукивает в ребра, перебивает белый шум в голове. Я застываю.

Смотрю на красивое лицо передо мной, на чуть приоткрытые губы, манящие не останавливаться… Накрываю его рот ладонью и упираюсь лбом в подушку. Лёгкие отказываются дышать.

Надо подумать.

Отталкиваюсь ладонями от матраса и скатываюсь на пол. Оседаю у кровати.

Вдох-выдох. Пульс отмеряет секунды, минуты тикают в голове. Ни единой трезвой мысли там не поселяется.

Кончики пальцев подрагивают, словно не понимают, что больше не касаются горячего тела. Низ живота сводит такой судорогой, словно я словила огненный мяч.

Губы дрожат отголоском бесконечных поцелуев, кожа раскалена требовательными ладонями.

Но я, в отличие от Вовы, достаточно трезва, чтобы понимать, что утром обо всем пожалею. Он развлечется, а что мне потом делать со всем этим? Глупо отрицать очевидный факт: я не могу вот так, без обязательств. Как он.

— Возвращайся, — хрипит Курт, ловя в темноте мою руку.

Переплетает наши пальцы, тянет к себе. Но я сопротивляюсь. Ладонь выскальзывает из цепких пальцев, Вова громко вздыхает.

— Динамщица, — выносит он вердикт.

И я помню, он пьян, но чья бы корова мычала!

— Ты такой козел, — встаю на ноги, отхожу к окну.

Темноту ночи разгоняют только яркие звёзды. Луны не видно, а значит, уже перевалило за середину ночи.

— Ну конечно, любительница модных пальтишек, — презрительно фыркает парень на кровати.

— Что? — оборачиваюсь и опираюсь на стол позади. Похоже, отрезвление было временным, потому что он бредит.

— Твой пижон, наверное, за ручку с тобой месяц гулял, прежде чем завалил?

Клянусь, было бы здесь посветлее, можно было бы лицезреть, как пылает мое лицо.

— Реально? — принимает тишину за согласие пьяный, пьяный Вова. — Какое благородство, — зло смеётся он. — Не то, что я.

— Действительно, не то, что ты, — бросаю в него гневное. — Ты просто отвратительный. Сколько раз ты меня динамил? Сколько раз давал надежду, а потом сливался, как последний… последний трус!

— Могла бы и оценить мой широкий жест, — прикрывает лицо сгибом локтя.

— Какой ещё жест?

— Широкий! — выговаривает сквозь зубы. — Мог бы и воспользоваться твоим предложением, но нет… Подумал в коем-то случае башкой. Знал же, что ты рассчитываешь на большее.

— На что ты, конечно, не способен, — кривлю лицо.

— Я «парень» за деньги, аллё! — рывком садится на кровати, кренится в бок, прижимается спиной к стене. — Тебе бы понравилось, если б я бегал от тебя на бесконечные «деловые» встречи. Если б какие-то левые телки гланды мне своим языком полировали. Даже если бы я не хотел этого? Возвращался к тебе с их запахом, пытался перебить чужой вкус во рту самым ядреным Орбитом? Но ты бы знала, что сегодня я лапал чужую задницу. За деньги. И может быть, мне это даже нравилось.

Даже слышать это — отвратительно. Закрыла бы уши и бежала до леса, чтобы поорать в пустоту.

— И что же, ты вообще не планируешь когда-то строить нормальные отношения?

Влюбиться по-настоящему, строить семью, найти нормальную работу? — эмоции захватывают меня, льются через слова. Я так давно хотела задать эти вопросы.

— А я больше ничего и не умею, — горько усмехается мой ненастоящий парень. — Прикинь, батя прав был. Никчёмный, тупой, бесперспективный. Актив, не стоящий вложений. Ничего не стою. Оно тебе надо?

Какие отвратительные слова. Даже мне режут грудную клетку. И вот с такой установкой он живёт? Что тупо не достоин, а значит, не стоит и пробовать?

— Ты же даже шанса мне не дал, — говорю тихо. — И себе.

— Разве есть какие-то шансы теперь? — приглушенно спрашивает у меня или в пространство. Не понять.

Неужели не знает ответ?

— Конечно есть! — развожу руками. — Сколько ещё тебе нужно намеков?

— А как же твой парень?

— Да нет никакого парня! — какой же он дурак, Господи.

— Но ты же сказала тогда в кафе…

— Я просто не опровергла. Хотела позлить тебя.

— А тот, с которым я тебя видел?

— Пара встреч, ничего не вышло.

Комната заполняется тишиной. Звенящей в ушах, дробящей кости.

Кирилл ведь старался, и я старалась. Но кроме раздражения эти встречи ничего не приносили. Не екнуло, где должно было, не стерпелось, не привыкла. Незаметно все снова скатилось к дружескому общению, наверное, он и сам понял, что я на большее не способна. Не с ним. Но продолжает делать вид, что мы и так можем общаться.

— Сегодня утром тебе пришло смс, — прерывает тишину Вова.

— От Гели. Она решает, пустить Яшу на сумку или туфли, — губы дёргаются в слабой улыбке. Никак они не уживутся вместе.

— Скажи ей, что я не против нового ремня, — хмыкает Вова после короткой паузы.

И добавляет. — Иди сюда.

Темный силуэт на кровати протягивает мне руку. До нее всего шаг. Но сделать его трудно. Стоит ли вообще?

— Я бы сам его сделал, — хрипит он, словно читает мои мысли. — Но комната кружится до чёртиков.

«Улыбается» — понимаю я.

Пьянь.

Не давая себе время на очередные бесконечные обдумывания, отталкиваюсь от стола, подхожу к кровати. Вова касается моей руки, тянет вниз. Я оседаю на матрас, он тянет меня ниже, укладывая рядом.

— Просто поспим, ладно? — шепчет мне в лицо, прикрыв глаза. — Поговорим на трезвую голову.

Его рука ложится мне на талию, притягивает ближе. Лохматая голова укладывается мне на грудь. Я обнимаю его в ответ. Кажется, ему это сейчас нужно, а мне очень хочется. Тяну одеяло, скомканное у стены, за уголок, накрывая нас.

И засыпаю.

Точно зная, что утро все поменяет.