Глава 23

Ида

Дом — это солнце в глаза с рассветом. Это запах сирени через открытую форточку.

Это шум посуды и крики мамы «встаём!» раньше будильника.

Яйца на завтрак, парное молоко в огромной кружке. Шум папиной газонокосилки и гул проснувшейся живности во дворе.

Дом — это сладкий сон в любое время года. И чувство полной защищенности.

И я так скучала по этому.

Я просыпаюсь, словно только закрыв глаза, но сразу с улыбкой. Тело затекло, и правую сторону я отлежала, но такой отдохнувшей я себя давно не ощущала. В глаза бьют солнечные лучи — они всегда заглядывают в мою комнату первыми — и даже сквозь прикрытые веки я чувствую тепло на лице. Подушка пахнет маминым порошком, одеяло греет не хуже печки. Я в объятиях мужчины.

Последняя мысль пронзает полусонный мозг и сразу трезвит.

Не верю, просто не верю.

Распахиваю веки и натыкаюсь взглядом на волосатую руку, пригвоздившую меня к постели. А вот и причина затекшего тела, вовсе не сладкий сон. Затылок опаляет ровное дыхание, горячая нога вклинивается между моими, крепче прижимаясь к бёдрам сомнительной выпуклостью.

О, Господи!

И как… что… боже!

Оцепенение держит меня ровно до момента, когда третья нога, упирающаяся в самую мягкую часть моего тела, не начинает дёргаться.

Я отбрасываю с себя тяжеленную руку и принимаюсь истерически выбираться из-под одеяла.

— Где пожар? — хрипит наглец в моей постели, приоткрыв один глаз.

— Ты что здесь делаешь?

— Замёрз, — переворачивается на спину, потягивается.

Одеяло встаёт парусом ровно посередине, и я тут же отвожу взгляд, чертыхаясь.

Да что за мутант, мамочки?

— Ты не мог бы… — слабо мямлю, потирая лоб ладонью. — Не светить тут…

— Утро, Заюш, — улыбается, гад трехногий, закладывая руки за голову. — И теплая женщина под боком. Я не виновен, — подмигивает.

Краснее я уже не стану, да?

— Это неприемлемо.

— Это физиология.

— Я про твое ночное вторжение!

— У тебя сквозит от окна.

— Боже, — обращаю свой взгляд к потолку. — Нечего было геройствовать, лег бы сразу на кровати, — перебрасываю ногу через Вову, спускаюсь на пол, стараясь не смотреть туда, куда приличные девочки и не должны, поправляю пижаму. — Сегодня ночью сама на полу лягу.

— Как скажешь, — бубнит он. — Любой каприз за ваши деньги.

Бросаю взгляд на лицо нахала и тут же смущаюсь. Вова откровенно изучает мои ноги в задравшихся шортах. Скользит выше, оценивая изгиб в пояснице, лопатки и, наконец, достигает глаз. На мой вопросительный взгляд распахивает глаза.

— Что? Люблю кактусы!

— Ага, — конечно, кактусы не могли не впечатлить этот парус. — Надеюсь, сегодня ты не уклюкаешься в слюни и не станешь повторять вчерашний фокус, — говорю с суровым выражением лица.

— Надейся, — хмыкает он, кидая взгляд на вырез майки, когда я поворачиваюсь.

Все тело зудит от этих его взглядов. И жарко, боже, здесь ужасно жарко, какой нафиг сквозняк?!

— Отвернись, я переоденусь, — указываю пальцем на стену.

Светить своими кактусами по всему дому не вариант, тут чужие мужья и дети с несформированной психикой. А судя по оживлению за стеной, скоро и нас будить придут.

Вова закатывает глаза и нехотя поворачивается на бок, укутываясь в одеяло.

— Чтоб ты знала, у меня очень живое воображение, — кидает он из-под одеяла.

— Не сомневаюсь, — вытаскиваю из чемодана старую толстовку и спортивные штаны, скидываю пижаму.

Лифчик, где, блин, чертов спортивный лифчик? Роюсь в чемодане. Помню, что нижнее белье в отдельный пакет складывала. Ой, это не мое белье. Заливаюсь краской, натыкаясь на огромные семейники в сердечко. Боже, это человек-трусы-оркестр.

Цепляюсь взглядом за лифчик, сброшенный вчера на стуле, вспоминаю, что раздевалась в ногах спящего псевдо-джентльмена. Точно.

Упаковываюсь в плотный эластан, принимаюсь за штаны.

— Дети, утро, — раздается стук в дверь и папин бодрый голос.

— Мы проснулись, — отвечаю я, прыгая в одной штанине.

— Как зять, жив?

— Более чем, — кричу я, спотыкаюсь и валюсь на кровать.

Слышится подозрительный хруст и сдавленный стон человека под одеялом.

— Ну, не буду мешать, — смеётся папа за дверью.

— Матерь божья, — Вова откидывает одеяло и сбрасывает с себя мои ноги. — Вредительница, — зажимает рукой самое ценное и скатывается с кровати.

— Прости, прости, — шепчу, прикрывая рот рукой. — Я случайно.

— Так и сломать можно, — кривит лицо полусогнутый раскрасневшийся Курт.

— Может тебе холодное приложить? — предлагаю я.

— Можешь подуть, — поднимает на меня лицо с острой улыбочкой.

Гад!

Швыряю в него подушку.

— Ай! — отбивает ее своим лицом. — Ещё и синяк поставишь!

— Заслужил! — складываю руки на груди. Блин, я же ещё и полуголая тут перед ним. — Отвернись давай, — тянусь к одеялу.

— Не-а, — глаза Вовы загораются, как лампочка в новогодней гирлянде. Он хватает меня за ноги и начинает стягивать с постели. — Ме-е-есть!

Я уворачиваясь, бью пятками воздух, но он цепкий, зараза! Прокатываюсь по одеялу и оказываюсь коленями на ковре, прямо в руках полуголого Вовы. В глаза бьют жёлтые уточки прежде, чем комната плывет, и меня прижимает к жёсткому ворсу. Я тянусь за подушкой у головы, чтобы ударить коварного мерзавца по его наглой улыбающейся морде или хотя бы прикрыться, но тот вовремя реагирует и откидывает ее рукой в угол комнаты.

— Атака! — кричит мой псевдо-парень, принимаясь щекотать мне ребра.

Я громко верещу, выгибаюсь и колочу его коленями, потому что это невыносимая пытка! Вова хватает мои ноги и заводит себе за спину, прижимая локтями. Самый настоящий черт с рогами, устраивает тут пытки! Начинаю судорожно смеяться, давясь воздухом, глаза наполняют слезы и образ татуированного парня расплывается, становясь нечетким пятном с вкраплением жёлтого.

— А-а-а-а, хватит! Хватит! — прошу я, не в силах глотнуть воздуха.

— Муахаха! — злодейски смеётся он, но останавливает его только настойчивый стук в дверь.

— Вас на весь дом слышно! — недовольно кричит сестра.

Блин, блин, блин.

Я захлопываю рот, хотя истерическое всхлипывание ещё вырывается, Вова убирает пальцы с ребер, перемещая ладони на мою талию.

— Ты что творишь, — шиплю я, пытаясь придать лицу серьезное выражение.

— Играюсь, — улыбается, наклоняясь ниже.

— Второе правило…

— Касается только рта, не так ли, — ложится на меня.

— Нет! — возражаю я, чувствуя его кожу на своей, и как спирает дыхание.

— Я все запомнил, — говорит тихо.

— И все равно нарушил оба, — шепчу, кидая взгляд на его губы.

— Ты серьезно говорила вчера? — спрашивает серьезно.

— Что? — выдыхаю.

— За столом… — заводит руки мне за голову, дышит в щеку.

За столом… за столом… Господи, про что он?

— Ты про что? — хлопаю глазами.

Как же жарко под ним, с ним, возле него. Как же тянет все внутри, подрагивает.

Совсем не до мыслительных процессов.

Он врезается в меня потемневшим взглядом и жарко выдыхает.

— Не важно, — отталкивается от пола и садится у моих ног. На лице мелькает тень раздражения или злости, но быстро сменяется знакомой ухмылкой. — Так что, завтрак в пансион включён?

Вот и всё, наигрался.

Вова

Иногда мне хочется все бросить.

Нет, не иногда, а вот в такие моменты. Послать к черту призрачный образ отца, красноречиво выставив ему в морду средний палец. Забить на его слова, сказать самому себе: успокойся, ты ничего не обязан ему доказывать. Схватить девчонку, от которой сердце до глотки подпрыгивает, и наобещать ей с три короба: небо в алмазах, рай в шалаше. И все это сделать. Потому что, черт возьми, хочется.

Хочется засыпать под одним одеялом, просыпаться от смеха, зависать на ее улыбке, а потом сводить с ума неуместными поцелуями, пока она не зальется краской.

И чтобы грудь разрывало от этого странного чувства — тоже хочется.

Кажется, это так просто. Но ни черта.

Потираю грудную клетку, осматривая в окно бескрайнее поле и густой лес за ним.

Солнце заливает темную землю, переливается в боках огромной теплицы и добирается до меня. Хочется привычно спрятаться за темными стеклами и наблюдать за миром из-за ширмы, но прятаться сейчас, вроде как, не от кого.

Ида убежала вниз, едва натянув одежду, я остался собрать себя в нужный образ.

Внутри зажало какой-то нерв и предательски тянет, вызывая необъяснимое чувство пустоты, расширяющееся, как сосуд с водой на морозе. Ее слова — горячие, шепотом — все еще режут меня пополам. То ли привиделось, то ли отнекивается теперь — все равно при прочих производных, потому что никто еще так не шептал, потому что на краткий миг все откликнулось.

Прикрываю глаза, набираю побольше воздуха, давай, шар, сдувайся. Возьми себя в руки, чувак.

Прижимаюсь к холодному стеклу, скольжу взглядом по горизонту, щурюсь от солнца.

Внизу огромный беспородный пес выбегает из-за угла дома и бросается рыть землю возле сарая. В открытое окно слышна брать отца Иды и то, как псина лает, бросаясь дальше скакать по участку. Лохматый зверь достигает курятника и начинает крутится волчком в ожидании хозяина. Настоящая жизнь пробирается под кожу, теребит мысли. Здесь совсем другой мир, другой воздух, другая жизнь. Здесь забываешь о своем поддельном мирке и чудится, что есть еще шанс вырваться на свободу. Может и правда есть? Вот же, рукой потянись.

Напяливаю теплый бомбер, прячу руки в огромный карман. Выхожу из комнаты.

Дом кипит жизнью. С первого этажа доносятся громкие голоса, топот, крики детей.

А в комнате Иды на удивление неплохая звукоизоляция. Надо запомнить.

Усмехаюсь собственным мыслям, в голове мелькают обнаженные картинки и звуки, сопровождающие их. Бледная кожа под пальцами, тонкая талия в руках и лопатки. Да.

Острые на красивой спине. Пройтись бы по ним губами. От образов перед глазами все резко восстает. Я же не железный, в конце концов, и благородства во мне — с грош.

Особенно сейчас, после сцены на полу.

Трусиха.

Спускаюсь по лестнице в гущу событий. По гостиной бегают два мелких пацана с пластмассовыми бластерами. Орут, крушат все на своем пути и даже не притормаживают при виде меня. Одна рыжая макушка больно врезается мне в живот, и я сгибаюсь пополам. Меня в этой семье прикончат, точно.

— Никита! — раздается громкий вопль матери сорванцов. Младенец на ее руках тут же принимается истошно орать. Бог ты мой, вот уж радости родительства, сумасшедший дом. — Что я сказала!

Пацан у моих ног округляет глаза и снова срывается с места. Второй с громким звуком пальбы — следом за ним. Сестра Иды громко стонет и принимается судорожно укачивать самого мелкого на руках.

— Принести качели? — галантно предлагаю я. Хотя уместнее пистолет, честное слово.

— Да не, — отмахивается она. — Скоро кормить его, потом, дай бог, даст поспать.

Ненавижу эти колики, ничего не помогает, — делится наболевшим. Женщины всегда дают мне слишком много информации, все, кроме одной закрытой наглухо рыжей фурии.

Хочется посоветовать нервной женщине успокоиться и не орать при ребенке, глядишь, поможет, но судя по ее широкому рту, это задача со звёздочкой.

Совсем они с сестрой не похожи. Слава богу.

— Как спалось? Святогор не мешал? — переводит на меня уставший взгляд и улыбается до ямочки на щеке.

— Нет, на удивление, ни звука не слышали, — усмехаюсь.

— Работают, значит, лотки для яиц, — говорит она, видит немой вопрос в моих глазах и объясняет. — Пашка ими стены обшил, ещё когда второй родился, чтоб не будить весь дом. Типа, звукоизоляция.

— Как… находчиво.

Боже, представляю эту картину.

— Он вообще у меня на все руки, — серьезно говорит она и смотрит так… весомо.

Да боже, не собираюсь я с твоим бугаем достоинством мериться. Тем более, сдается мне, он проиграет.

— Есть чему поучиться, — тешу ее самолюбие и подмигиваю. Все в ее взгляде так и кричит о необходимости самоутвердиться. А я привык угождать женщинам.

Она согласно кивает и разворачивается к кухне, я иду следом. Нос уже щекочет запах еды, а взгляд сразу падает на рыжую косу и сосредоточенный профиль.

Сдувшийся было шарик внутри снова надувается.

«Я люблю тебя!» Было же?

Жарко и эмоционально, в самое с̶е̶р̶д̶ц̶е ухо.

Наклоняю голову набок, вглядываюсь в бледное лицо. Почему тогда так топорно слилась сегодня? Все карты были у нее на руках, я сам вложил ей их в руки.

— Доброе утро, Вовочка, — здоровается ее мама. Со мной — образец доброжелательности, с собственной дочерью — тюремный надзиратель.

— Доброе утро, — громко приветствую присутствующих.

Ида застывает, удерживая чайник с кипятком над очередной чашкой, и кидает на меня быстрый взгляд. Пытаюсь его удержать, но я явно не в форме, мои трюки не работают и, похоже, поднимающийся над кружками пар куда интереснее. Прохожу за стол, сажусь за то же что и вчера место. Не свожу взгляд с упрямой девчонки.

Думал, вижу ее насквозь, а по факту — не разгадать.

Неужели только мне вчерашний вечер окончательно расставил все по местам? И время, что было между нашими встречами, словно схлопнулось, стерев все дурацкие «оно мне не надо»?

Ида отворачивается, ставит чайник на плиту, берется за сахарницу. Пиликает телефон, она тянется в карман штанов. Разблокирует экран, улыбается.

А вот и разгадка, как же я мог потерять этот ключик.

У нее есть пижон.

— Кому яйца? — хлопает кухонная дверь, оповещая о прибытии главы семейства.

Мне, пожалуйста, два. Свои я растерял.

* * *

— Так, откручиваешь пробку, заливаешь бензин, — объясняет отец Иды на пальцах, как работает, с его слов, «шайтан-машина». — Менять топливо нужно каждые 60 часов, но мы обычно за день справляемся.

— Угу, — многозначительно мычу, посматривая на лопасти культиватора, с которым меня учат обращаться. Стремная машина. И вовсе не плуг, о котором мне наплели.

— Это самое, с газонокосилкой когда-нибудь общался?

— Бывало, — вру я. Но что там сложного в конце концов. Ручка, лезвия, знай себе — крути.

— Вот принцип действия тот же. Я глубину вскопки уже установил, твоя задача — ровно по колышкам пройтись. Держишь прямо, нажимаешь, — показывает на выпирающий элемент. — Он тяжёлый, смотри, так что приловчиться надо.

— Угу, — серьезно киваю.

Ну, не лопатой махать и то хорошо.

— Дойдешь до края поля, разворачивай на колесе и к следующему ряду. Должна хорошая борозда появиться. Главное вдоль отметок двигайся.

— Угу.

— Пошли, под моим контролем проедешься первый раз, — по-отечески стучит мне по спине. — Пашка пока солому подготовит, в траншеи потом засыплем, и компост.

Я киваю, берусь за массивную ручку, наклоняю машину, как показывал несостоявшийся тесть, и тут же из лёгких весь воздух выбивает. Сколько он весит, мать твою?

— Вот так, переноси вес на колесо, так полегче двигаться будет.

А мне не полегче ни хрена. Зря качалку забросил, надежды отрастить «банки» не было, но хоть мышечной силы прибавилось бы. Хотя к черту спортивный зал — неделя в рабстве у фермеров, и ты прокачался.

Подъезжаем к краю бесконечного поля, в очередной раз пытаюсь высмотреть, где конец у этих соток, но тут даже с биноклем не разглядеть, край загибается к лесу, уходя немного вниз. Чем не доказательство, что земля круглая?

— Ставь сюда, — руководит отец Иды. — Немного из стороны в сторону потруси, — показывает. — Чтоб лезвия в почву зашли поплотнее. Если застрянет где — тоже из стороны в сторону двигай, поле с осени не паханное, может забиться лопасть. Так, вот колья, вот нить натянута, — показывает под ноги. — Это мы вчера ещё разметили все.

Идёшь, значит, вдоль них, ноги по ширине траншеи, чтоб борозды не топтать.

Понятно?

— Угу, — примеряюсь к ручке, ладони по ней скользят, знал бы — спортивные перчатки захватил.

— Ну, вперёд, зятек, — очередное похлопывание. — Две ходки сделаешь и обед как раз.

Прирожденный мотиватор.

Юрий Иванович нажимает хитро расположенную кнопку зажигания и «шайтан-машина» (теперь я понимаю, почему ее так окрестили) рвется вперёд. Я подпрыгиваю вместе с ней, еле удерживая равновесие. Зверь рвет почву, меля ее в муку прямо под моими ногами. Кроссы тут же становятся черными от земли, летящей из-под мотоблока, руки от напряжения сводит. Выравниваю агрегат по нити и немного расслабляюсь. Не так все и сложно, на самом деле. Не лопата, не лопата.

Солнце поднимается выше, бомбер промокает от пота ещё на середине поля.

Крепко удерживая культиватор левой рукой, нащупываю кнопку выключения. Нужен перерыв. Снимаю душную толстовку, перекидываю плотную ткань через ручку, заматываю, завязываю. Теперь хотя бы мозоли не заработаю. Вскидываю голову и прищуриваюсь на солнце. Забыл очки захватить, весь завтрак совсем о другом думал, кусок в горло не лез.

Мне и не лез — комично.

Смотрел на девчонку напротив и бесился. От того, что вот так попался. Всегда себе говорил: стоит только расслабиться, прилетит под ребра; никого не впускай глубоко, чтобы не нанесли удар. И четко следовал правилу: не привязываться, не подпускать, не увлекаться. Единственный раз нарушил и сразу схватил хук справа.

А она…

Я сразу понял, что нанесет мне ножевое.

Включаю агрегат, уже готовый к резкому старту, и продолжаю путь. Физический труд — это хорошо, это забивает все ненужные мысли. Может поэтому люди здесь счастливее? Им некогда думать.

Поле кончается неожиданно. Оказывается, до леса ещё огромный участок земли и даже проволочный забор. Видимо, обозначающий границу. Разворачиваю культиватор, переставляю в следующий ряд. Окидываю взглядом уже вспаханную полосу. И горжусь собой. В жизни руками своими ничего не создал, а тут — настоящая работа.

Кирпичный дом кажется совсем небольшим, хотя два этажа вмещают большую семью. Возле теплицы виднеются сразу две рыжие макушки, и в одной из них я безошибочно узнаю ту самую. Облокачиваюсь на ручку культиватора и даю себе пару минут понаблюдать. Отсюда не видно ее выражения лица, но мне почему-то кажется, что она расстроена. Стоит, опустив голову, слушает мать. Со мной бы такого не прокатило, но сама она отпор не даст, это ясно, как день.

Такая фурия живёт внутри и глушит ее, не давая воли.

Вытираю со лба пот, откидываю волосы назад и снова включаюсь в работу. Если первый ряд в голове была только земля и лес, то в обратном направлении с периферии не уходит рыжее пятно.

Интересно, почему ее пижон не поехал? Что она ему сказала? Как оправдалась, где и с кем?

Идиотские мысли все время возвращают меня в то кафе, за стекло, подкидывая всего один кадр. Она и он. Сцена из фильма, который я бы никогда не стал смотреть добровольно.

Но все правильно, справедливо. Я не мог быть на его месте, хотя сейчас его и занимаю.

— Тебя долго не было, — едва достигаю края, подходит Ида. — Устал? — прищуривается от солнца, бьющего в глаза, и склоняет голову на бок.

— Ну так… — развязываю замотанный вокруг ручки культиватора бомбер, перекидываю через плечо.

— Ты молодец, — подходит ближе, поднимает ладонь и прочесывает упавшую мне на лоб челку назад. — Мокрый. Надо было надеть что-нибудь на голову.

Ее прохладные пальцы тревожат кожу, я увожу взгляд поверх ее головы.

«Родственнички» наблюдают. Ах вот, что за забота.

Расплываюсь в хорошо отрепетированной улыбочке и громко говорю:

— Спасибо за заботу, Заюш, — касаюсь пальцем ее носа. — Трунь!

Она хмурится, но ничего не отвечает. Ну да, фирменная метка «Трунь» — запатентованный способ закрепить дружеское отношение к человеку. Ничего кроме больше не будет.