Глава 5 Наталья

Дети уже на ногах, вокруг шум и громкий гул. Они кричат, бегают, вовлеченные в свои игры. Но Вера стоит в углу игровой комнаты, обнимая своего медвежонка, словно невидимая стена из страха и одиночества держит ее на расстоянии. Ее маленькие пальцы сжимают игрушку так крепко, будто она единственная связь с безопасностью. Больно смотреть на нее. Глаза тусклые и усталые, она такая малышка. Нежная, домашняя, за что с ней так? Когда она замечает меня, взгляд чуть теплеет, но радость все равно кажется приглушенной. – Тетя Наташа! – срывается с ее губ почти отчаянно. Она бросается ко мне, словно боится, что я тоже исчезну. Я присаживаюсь на корточки и обнимаю ее. Она вжимается в меня, дрожа, как испуганный зверек. Мне хочется сказать что-то ободряющее, но ком в горле мешает. Вера цепляется за меня, не отпуская. – Доброе утро, солнышко. Как спалось? – спрашиваю я, проводя рукой по ее светлым волосам. – Не знаю. Ты же останешься, правда? – ее глаза полны надежды. – Конечно. Я всегда рядом, – отвечаю мягко и усаживаю ее за маленький столик. Мы проводим время за рисованием, но мысли мои заняты другим. Рядом подходит нянечка с хмурым выражением лица. – Наталья, нужно что-то делать с этой девочкой, – шепчет она мне на ухо. – Она не разговаривает с другими детьми, почти ничего не ест. Это ненормально. Я киваю, чувствуя прилив боли и бессилия. Вера замыкается, ее маленький мир становится все меньше и мрачнее. Я должна помочь ей, но как? Решаю, что лучше поговорить с ней прямо сейчас. – Вера, а какой ты помнишь свою маму? – спрашиваю я, делая вид, что занята разложенными карандашами. Ее лицо мрачнеет, словно от вопроса я дотронулась до старой раны. Она хмурится и отводит взгляд, взгляд медленно погружается в пустоту. – Мама красивая… всегда пахнет духами. Но она не хотела со мной играть. Говорила, что я должна быть тихой и незаметной, – отвечает она едва слышно. – А папу ты видела когда-нибудь? – осторожно продолжаю я. – Нет, – Вера пожимает плечами. – Мама говорила у меня его нет. Ее слова вонзаются мне в сердце, оставляя болезненный след. – Так не бывает, – глажу ее по волосам с грустной улыбкой. – Папы должны быть у всех… Вера растет с пустотой внутри, словно заброшенный дом, где нет тепла и света. Как я могу заполнить эту пустоту? Может, встреча с Инной даст хотя бы крупицу надежды. В обеденный перерыв еду в центр. Пафосный ресторан встречает меня ледяным блеском стеклянных стен и ослепляющим светом люстр. Все вокруг кричит о роскоши и статусе, заставляя меня чувствовать себя чужой и никчемной. Люди здесь не смеются, а лишь холодно улыбаются друг другу. Каждый взгляд напоминает мне, что я не из их мира. Каждый предмет здесь – как с обложки глянцевого журнала, идеально отполирован и демонстрирует чужой успех. Гости чинно беседуют за идеально сервированными столиками, а официанты с безупречным видом скользят между ними, как тени. Я чувствую себя неловко, словно под микроскопом. Мой простой плащ и туфли явно выбиваются из общей картины. Официант, глядя на меня, еле заметно кривит губы, но не произносит ни слова. Я стараюсь держаться уверенно, хотя внутри все сжимается от напряжения. Инна уже сидит за столиком. Она словно часть этого пафосного интерьера – идеальная, ухоженная, с осанкой, говорящей о годах привычки держать лицо. Ее взгляд колючий и изучающий, как у человека, привыкшего подчинять пространство вокруг себя. Ее костюм глубокого цвета морской волны подчеркивает безупречный вкус и статус. Свет от люстр играет на украшениях. Ее губы сжаты в тонкую, как лезвие, линию, а в холодных глазах отражается нетерпение и нежелание вести этот разговор. Она смотрит на меня так, будто перед ней появилась неприятная обязанность, от которой нельзя избавиться. – Наталья? – произносит она холодно, поднимая одну бровь. – Да, спасибо, что согласились встретиться, – отвечаю я, присаживаясь напротив. – Давайте сразу к делу, – произносит она с холодной отстраненностью, скрестив руки на груди. Коротко и четко, без намека на интерес. Она здесь не для сочувствия. – У меня мало времени, и я не привыкла его тратить впустую. Я сглатываю и собираюсь с мыслями. – Речь о Вере. Она нуждается в помощи. Я не понимаю, как вы могли оставить ее, – начинаю я, стараясь держать голос ровным. Инна слегка прищуривает глаза, ее взгляд становится колючим. – А что вы понимаете? – ее голос звучит сдержанно, но остро. – Эта девочка не моя дочь. Ее мать была моей сестрой, но она умерла. А я просто не смогла справиться с этим… грузом. – Грузом? – шепчу я, чувствуя, как внутри все закипает. Как можно так говорить про ребенка. Пусть и не родного, но все же столько лет она воспитывала Веру. – Да, грузом, – отрезает Инна, откинувшись на спинку стула. В ее голосе звучит горечь, будто она давно носит эту тяжесть на своих плечах. – Вы не понимаете, что значит жить под постоянным давлением семьи, которая ждет от тебя совершенства. Я сделала все, что могла. Но это выше моих сил. Я… не создана для того, чтобы быть матерью. Я не люблю детей. Я не хочу детей. Я молчу, пытаясь переварить ее слова. Так вот оно что. Инна никогда не видела в Вере родного человека. А девочка страдает из-за этого каждый день. – Но Вера все равно надеется, что вы за ней вернетесь. Ей нужна семья, а не холодные стены детского дома, – говорю я твердо. Инна на мгновение опускает взгляд, ресницы дрожат, будто она стоит на грани признания в чем-то важном, но тут же собирается с силами и возвращает себе прежнюю неприступность. В этом коротком моменте я вижу женщину, измученную своими решениями и воспоминаниями. Но почти сразу она выпрямляется, а на лицо возвращается холодная, непроницаемая маска. – И что вы предлагаете? Чтобы я вернулась за ней? – наши глаза встречаются. – Это невозможно. Завтра я уезжаю за границу и выхожу замуж. Теперь все понятно. Веру просто променяли на мужчину мечты. Что ж бывает. Наверное, Инне все же не стоило становиться матерью. Слишком рано. – Тогда, может, стоит хотя бы помочь ей найти отца? – бросаю я. Инна молчит, ее взгляд на мгновение теряется где-то за моим плечом, как будто она борется с призраками прошлого. Я замечаю, как ее пальцы сжимают край стола. Это едва заметное движение выдает напряжение, которое она тщательно скрывает. – Боюсь, я вам здесь не помощник. При всем желании. Губы сжимаются до побеления, как будто только это сдерживает ее от всплеска эмоций. В этой тишине я понимаю: разговор тронул ее за живое, но она не хочет в этом признаваться. Это будет сложный разговор, но я не собираюсь сдаваться. – И все же попытайтесь. Это очень важно…