Глава 20

План простой — молча делать порученную работу и не привлекать внимания.

Окидываю взглядом гору белья. Зздесь всё, от простыней до грубых рабочих фартуков, и всё это добро пропитанно потом, грязью и чем-то ещё, отчего в носу неприятно щекочет.

Вода в чанах мутная и горячая, пар застилает глаза. Олли подходит к одному из котлов, неуверенно взяв в руки длинную деревянную палку для помешивания.

— С чего начинаем, госпожа? — её голос теряется в гуле падающей воды и приглушённых голосов из дальнего конца зала.

— С сортировки, — отвечаю я, скидывая в сторону первую охапку. — Светлое клади к светлому, тёмное — к тёмному. Сильно загрязнённое — в отдельную кучу, с ним придётся потрудиться дольше. Сомневаюсь, что нам простят пятна на одежде.

Олли кивает.

Мы начинаем работать. Первые минуты — это борьба с отвращением и неловкостью. Руки, непривычные к такому труду, быстро краснеют от горячей воды и грубого мыла. Спина ноет от постоянного наклона. Но постепенно тело входит в ритм, движения становятся почти механическими. Сортировка, замачивание, трение, полоскание. Простая, почти примитивная работа, которая не требует мысли. Зато голова свободна.

Я прислушиваюсь. В дальнем конце прачечной, за облаками пара, трудятся ещё несколько женщин. Они переговариваются. Их голоса звучат глухо, но я могу разобрать слова.

— …опять от отца письмо. Пишет, чтобы держалась, что он хлопочет…

— Брось, Мэй. Все они так пишут. А потом забывают.

— А у новой слышала? Говорят, драконью метку на себе носит. Истинная генерала Дракмора.

Тишина. Поток воды на мгновение кажется громче.

— Враньё. Такую сюда не сослали бы. Увезли бы в столицу, под замок.

— А я тебе говорю — сослали. Сама видела, как её Элоди принимала. В синем платье, как княгиня какая. И лицо… не смиренное. Глаза горят.

— Ну, погорит тут её гордость. Быстро. У Берты особый талант ломать гордых.

Ещё тише, почти шёпот:

— Говорят, за ней уже ходит…

— Кто?

— Да «Немая». Та, что святой себя считает. У алтаря по ночам молится.

— Фу, еретичка. И чего ей надо от новенькой?

— А кто её знает. Может, душу грешную спасти хочет. Может, ещё чего…

Разговор затихает, прерванный скрипом открывающейся двери. В прачечную заходит девушка. Та самая, что плакала с колечком на молитве. Она бледная, с опухшими глазами, несёт корзину с ещё одним ворохом грязного белья. Её взгляд пустой, направлен в пол. Она молча ставит корзину рядом с нами и, не глядя на нас, поворачивается, чтобы уйти.

— Постой, — неожиданно для себя говорю я.

Девушка вздрагивает и замирает, будто ожидая удара. Медленно поднимает на меня глаза. В них я читаю немой вопрос и животный страх.

— Как тебя зовут? — спрашиваю я мягче.

Она шепчет что-то, но я не могу разобрать, что именно.

— Что?

— Лира, — наконец, выдавливает она.

— Я — Алисия, а это — Олли. Ты не могла рассортировать эти вещи, как мы это сделали? — спрашиваю и киваю в сторону стены, где мы разложили бельё по кучам.

Она молча кивает, берёт корзину и относит её к стене, выполняя мою просьбу. Её движения резкие, скованные. Она явно боится любого малейшего контакта.

— Спасибо, Лира, — говорю я ей вслед.

Она даже не оборачивается, просто быстро разбирает корзину и исчезает за дверью.

— Бедняжка, — тихо вздыхает Олли. — Совсем запугана.

— Здесь, кажется, все запуганы, — отвечаю я, снова опуская руки в горячую мыльную воду. — Или притворяются. «Немая»… Интересно, что за персонаж.

Работа продолжается. Часы тянутся будто бы бесконечно. Я уже начинаю понимать, почему этот труд считается очищающим. От постоянного физического напряжения действительно пустеет голова.

Внезапно я чувствую знакомое, слабое покалывание в запястье. Не импульс от Дэймона, а что-то иное. Будто кто наблюдает за мной. Я медленно потягиваясь, оглядываюсь.

В дальнем, самом тёмном углу прачечной, там, где пар сгущается в непроницаемую завесу, стоит силуэт. Женщина в такой же серой рясе, как и мы, но её капюшон натянут глубоко на лицо. Она абсолютно неподвижна. И смотрит прямо на меня. От неё не исходит ни враждебности, ни любопытства. Только… тихое, безразличное наблюдение.

Это та самая «Немая»?

Наши взгляды встречаются на секунду. Затем женщина, не издав ни звука, разворачивается и растворяется в паре, будто её и не было.

Мурашки пробегают по спине. Это не обычная монахиня. В её поведении было что-то… нездоровое.

— Олли, — тихо говорю я, не отрываясь от чана. — Ты видела ту женщину в углу?

Олли с испугом оглядывается.

— Нет, госпожа. Никого не было.

— Ладно, — бормочу я. — Наверное, показалось.

День тянется бесконечно. Когда, наконец, раздаётся глухой удар колокола, возвещающий об окончании послушания, я осматриваю руки. Они распухли и покраснели, спина готова разломиться.

Сестра Берта появляется как по расписанию. Она бегло, но придирчиво осматривает развешенное бельё, выстиранные кучи. Её взгляд задерживается на паре неотстиравшихся пятен.

— Небрежно, сестра Алисия, — говорит она без эмоций. — Завтра утром, перед молитвой, дополнительный час в прачечной. Вычистить углы и вымыть полы. Понятно?

«Будь послушной», — напоминаю я себе. Глотаю горький комок обиды и киваю.

— Понятно, сестра.

Она удовлетворённо хмыкает и уходит. Я смотрю ей вслед, сжимая мокрые, дрожащие от усталости кулаки.

«Ладно, сестра Берта, — думаю я, направляясь вместе с потоком измождённых женщин в сторону трапезной. — Игра только начинается. Посмотрим, кто кого».