Эпилог

Соня

“Проект будет готов позже обещанного”, – пишу заказчику сообщение.

Мы договаривались о возможной задержке. Вообще, крайний срок сдачи – через полтора месяца. Я обещала управиться на этой неделе, но сегодня с утра почувствовала характерную для схваток боль внизу живота, пришла к врачу на прием и тут же была отправлена в роддом. Оказывается, схватки уже начались. Пока еще не сильные, слабые, но интервальность с каждым часом уменьшается.

“Началось?” – отписывается почти сразу.

“Да”, – отвечаю сухо, потому что как раз в этот момент у меня начинается очередная схватка.

Я предупреждала, что в любой момент могу отправиться в роддом и что срок может сдвинуться, но мне все равно немного неловко перед человеком. Я обещала все быстро закончить, а получается, что работа откладывается минимум на неделю.

“Удачи!” – приходит в ответ вместе со смайлом.

Вот уже полгода, как я работаю с этим парнем. Денис учится в другом городе, но у него много знакомых, которым нужна помощь с рефератами, проектами и курсовыми. На первую работу я соглашалась с опаской, потому что парень настаивал на оплате после работы. Убеждал, что столько дерьмовых работ получил, что уже боится посылать даже несколько сотен. Скрепя сердце я согласилась, а когда получила ответ, была вне себя от радости, потому что Денис принял мой заказ и заплатил. Через какое-то время он обратился еще и еще, сказав, что занимается посредничеством – находит мне заказы, получает за это свои деньги, а я выполняю работу.

Конечно, я не буду работать так постоянно, но сидеть в декрете просто так не хочется, да и Стасу тяжело. Я вижу, как сильно он старается, как перерабатывает. Это я высыпаюсь по восемь, а то и десять часов в сутки, а ему приходится просыпаться в пять утра и ложиться в двенадцать, потому что у него множество заказов по разработке приложений, сайтов и по дизайну. Так как пока что он не наработал клиентскую базу, то и цены у него дешевле конкурентов, отсюда и спрос.

Вчера вечером он уехал на встречу за город и до сих пор не вернулся. Из-за проливного дождя пришлось задержаться, а теперь я пытаюсь не волноваться, потому что точно знаю, что Тан не просто едет ко мне, он мчит, нарушая всевозможные правила дорожного движения.

– Романова! – голос медсестры заставляет меня подпрыгнуть. – На осмотр!

У нее слишком грубый голос, к которому я никак не могу привыкнуть. В целом больница здесь замечательная. Лучший роддом! Очереди здесь невероятные, все давным-давно оговорено, но Тану удалось протиснуться, договориться, чтобы и меня приняли. Он выполнял какую-то работу для заведующего роддомом и не забыл о том, что мне предстоит рожать. Договорился.

На осмотр иду, словно на каторгу, так сильно этот процесс мне не нравится. Он неприятный и болезненный, хоть и доктор у меня лучшая на свете. И добрых слов скажет, и от грустных мыслей отвлечет, и потерпеть попросит.

Как только осмотр заканчивается, и я выхожу в коридор, тут же наталкиваюсь на грозного Тана, который доказывает той самой медсестре, что у него есть разрешение на партнерские роды, и вообще – он должен присутствовать, потому что его жена рожает! На крик выходит и доктор. Она подтверждает разрешение, после чего Тана впускают ко мне в палату.

– И что это? – киваю на огромный пакет в его руках.

– Как что? – удивляется. – Еда. Все, что ты любишь.

– Ты же в курсе, что перед родами нельзя наедаться?

– А после не поешь мандаринов и шоколада.

Несмотря на мои протесты, уже спустя пять минут я активно уминаю и мандарин, и мой любимый молочный шоколад с фундуком. Во время беременности это были мои любимые деликатесы, хоть я и старалась не есть их слишком часто.

– Сильно болит? – хмурится Тан, глядя, как я морщусь.

А это я еще сдерживаюсь. Стараюсь не показать ему, насколько мне больно, но все же не выдерживаю и стону.

– Может, обезболивающее вколем?

– Нет!

Мы все-все с Таном изучали. Были на многочисленных приемах гинекологов, даже у анестезиолога проконсультировались по поводу обезболивающего во время схваток, но я непреклонно решила обойтись. На демонстрации мне наглядно показали, куда именно будет введена игла, и я решила, что мне это не надо. Перетерплю как-нибудь. И сейчас, ощущая эту боль, лишь сильнее убеждаюсь в этом. Не так уж и больно! А хотя нет, очень-очень больно, но риск стать инвалидом после неудачно сделанной инъекции бережет меня от требования поставить укол тотчас же.

С каждым часом мне становится все сложнее, а после очередного осмотра доктор просит медсестру поставить мне укол, и я совсем теряю нить с реальностью. Меня буквально скручивает пополам от боли, и Тан рядом совсем не помогает! Наоборот! Так сильно раздражает – до трясучки.

Не знаю, сколько времени прошло, прежде чем я выставила его за дверь. Требую уйти немедленно, а затем меня забирают в родзал, куда я тоже запрещаю ему идти, хоть у него есть такое разрешение. Доктор встает на мою сторону и просит парня за дверью не пускать.

– Мне нужна трезвомыслящая роженица, поэтому будем сами рожать, да?

Как только я киваю, все дальнейшее происходит словно во сне. Я “просыпаюсь”, лишь когда слышу плач ребенка. Осознать ничего не успеваю, как крошечное тельце размещают у меня на груди. Я опухшая и зареванная, но когда вижу эту маленькую кроху, в груди все сжимается. Я ведь знала, что будет непросто. Мы готовились к этому, но реальность оказалась ошеломляющей. В какой-то момент мне казалось, что я умру от боли, но как только врач на меня накричала и сказала, что я убью свою малышку, я быстро взяла себя в руки и так же быстро отключилась, потому что все закончилось. Боли больше не было. Зато была моя девочка Крошечная, сморщенная, но такая родная.

– Мамочка, там папочка ждет разрешения войти, – басит медсестра.

Мне уже не больно, но я начинаю плакать, потому что лишила Тана возможности быть рядом и поддерживать меня. Когда болеть перестало и сознание прояснилось, понимаю, что поступила плохо, но если быть честной даже с собой – ему здесь делать нечего.

Тан

Ее нежелание меня видеть понимаю. Блядь, как не понимать, когда ей из-за меня больно? Осознаю, что сделал это с ней, но никак ни на что не могу повлиять. Поэтому, когда в зал меня не пускают, принимаю. Давлю в себе порыв ворваться внутрь и просто стою. Слушаю ее крики, а затем, когда все стихает и раздается детский плач, у меня внутри будто что-то обрывается. И сердце бахает с такой скоростью, словно протаранить грудную клетку планирует.

– Папаша! – выходят из зала. – Зайдите.

Чем ближе дверь, тем сильнее барабанит в висках. Я почти ничего не слышу из-за яростного сердцебиения. Боюсь увидеть свою малышку. Теперь двух. О том, что будет девочка, мы узнали на втором плановом УЗИ. Соня переживала о какой-то чуши про мальчика, мол, первым у мужчины должен быть наследник, иначе любить ребенка он будет не так сильно. Даже смешно, учитывая наши с отцом отношения. Ну смешно же?

Подхожу к высокой кушетке, на которой лежит Соня. У нее закрыты глаза и очень бледное лицо, а малышку нигде не вижу. Мотаю головой.

– Вот, папаша! – комментирует медсестра, указывая на бокс, мимо которого я прошел и не обратил внимание. – Ваша лялечка.

И правда лялечка. Маленькая такая, как куколка, сморщенная и нахмуренная.

– Можете взять на руки, – разрешает медсестра.

– На руки?

– Ну да.

Пока пытаюсь решиться, женщина уже берет мою малышку и тычет ее мне. Правда, когда понимает, что я трясусь весь, закатывает глаза и ворчит:

– Ну-ка… без обмороков! Это ребенок. Руки складывай, как учили, я передам.

Вспоминаю, как там нас правильно учили, складываю. И уже через мгновение на изгибе моего локтя оказывается головка дочки. К такому меня жизнь не готовила. Прислоняюсь спиной к стене.

– Что это с папашкой? Слабым не выглядит, – слышу голос на фоне.

– Много ли мужиков тут не тряслись? – отвечает кто-то. – Дети, особенно дочки – их особенная слабость. Вон, помнишь, позавчера принимали? Какой шкаф тут стоял? И что? Едва в обморок не упал, когда дочку взял на руки.

Я сглатываю и чуть сильнее жму крошечное тельце к себе. А затем поворачиваюсь к Соне.

– С ней все в порядке? – спрашиваю обеспокоенно, осознавая, что она не просто закрыла глаза.

– В порядке. Уснула.

– Сразу?

– Родил бы ты тут, парень, тоже бы уснул.

Надолго остаться с малышкой мне не разрешают. Забирают на взвешивание и просят пройти в палату, куда ее после всего привезут.

– Звать ребенка как? Жена твоя уснула и не сказала.

– Ангелина, – отвечаю уверенно.

Мы до последнего думали над несколькими именами. Ангелина, Ольга и Дарина, но как только я увидел малышку, сразу понял, какое из трех имен ей подходит больше всего.

После того, как прихожу в палату, привозят и малышку и Соню. Она все еще спит. По ровному размеренному дыханию и вроде бы частому пульсу понимаю, что действительно спит. Ничего опасного. Ночью меня выгоняют. Оказывается, нельзя оставаться даже под предлогом присмотреть за дочкой. Выставляют меня за дверь после отбоя, и первый человек, которому я звоню – Ким. Прямо перед роддомом я получил от него сообщение с именем того, кто слил видео Сони. Долго же мы эту мразь искали. Так долго, что мстить расхотелось. Приоритеты изменились, но и без внимания все это оставить не могу. Брат Фила, Натан, должен поплатиться за то, что сделал.

Не отцу, не матери, Киму звоню, потому что он всегда меня поддерживал, и если бы не он, ни дочки, ни жены у меня сейчас могло и не быть.

– Охеренно, братан! Поздравляю… Черт, не думал, что ты у нас папашкой так рано станешь.

– Да как уж вышло.

– Тан… с Натаном…

– Я потом порешаю.

– Может, ну его? У них с Филом мамка болеет. Серьезно. Там неизлечимо, может, это и есть их наказание?

– Может, и есть, – соглашаюсь.

Роюсь в себе, копаюсь. Понимаю, что ничего делать не хочу. Наказала их жизнь уже.

Общаемся какое-то время по телефону, а затем я заваливаюсь в ближайший бар. Не напиваюсь, разумеется, стакан виски выпиваю и иду домой.

В следующие дни все так закручивается. Живу практически в роддоме, хорошо, что пропускают, но у них тут это практикуется, правда, перед входом меня разве что в спирт не окунают, так сильно дезинфицируют и переодевают.

В день выписки делаю все красиво. Шикарный букет цветов, куча шариков, Стефания, которая со всем этим помогала, Самвел. У Кима не получилось приехать. Он толком не рассказал почему, но просто так он бы рождение своей крестницы не проигнорил. Так что все на сегодня в сборе. Стоим, ждем, пока нам вынесут малышку.

Как только это происходит, забираю Алю себе на руки и целую Соню в щеку. Она все еще выглядит уставшей и бледной, но это, как меня заверил врач, пройдет. Как только спускаемся по ступенькам и подходим к друзьям, вижу, как из автомобиля, на который раньше я даже внимания не обратил, выходит мать Сони. Одета почему-то во все черное, еще и с повязкой на голове. У нее в руках какая-то небольшая коробочка, но я, честно говоря, гнал бы ее отсюда в шею. Даже порываюсь это сделать, но Соня меня останавливает. Дергает за руку и не забирает Алю. Мотает головой и сама идет к маме.

Передаю Алю Стефании и делаю несколько шагов к Соне. Не хватало еще, чтобы ее сука-мать весь настрой нам испортила, но замираю в нескольких шагах, когда слышу:

– Прости меня, прости, малыш, пожалуйста. Я… я не понимала, что тебе нужно было поверить, не осознавала.

Так и стою, не подходя. Раскаяние – это ведь хорошо, да? Уверен, что да.

– Я… потеряла его… потеряла своего сыночка. Он родился мертвым, – уже навзрыд произносит ее мать.

У меня в этот момент, какой бы сукой она ни была, щемит в груди. Даже представлять не хочу, каково ей. Дрожь по всему телу проскальзывает, стоит только на мгновение представить.

– Я тебе должна была поверить, своему ребенку. И я… развожусь. Знаю, что ты меня, возможно, не сразу простишь, но очень надеюсь. Я хочу… стать хорошей бабушкой, раз уж матерью не получилось.

Соня отвечает согласием, но мать с нами поехать не приглашает. Говорит, что со мной нужно обсудить. Когда поворачивается, видит меня, улыбается, хотя вижу, что заплаканная.

– Бери маму, – говорю ей. – Вместе поедем, места хватит.

Недавно я купил квартиру. Взял по программе помощи молодым семьям, насобирав на первый взнос. Она куда больше той, которую мы снимали.

Когда Соня подходит, тихо шепчет:

– Спасибо. Я люблю тебя.

– И я тебя люблю, ты же знаешь.