Глава 3

Ночь выдалась бессонной, как и многие предыдущие в последнее время, но эта была особенно тяжёлой. Я лежала в нашей постели, уставившись в потолок, где тени от уличных фонарей танцевали, словно насмехаясь надо мной. Игнат снова задерживался — уже в который раз за неделю, и я знала, кто в этом виноват, даже не спрашивая, потому что это повторялось с удручающей регулярностью. Света. Её имя крутилось в голове, как заезженная пластинка на старом проигрывателе, вызывая тошноту и жгучую ревность. Я пыталась уснуть, завернувшись в одеяло, которое ещё хранило его запах — смесь одеколона с древесными нотками и табака от редких сигарет, которые он курил в стрессовые моменты, — но мысли не давали покоя: «Где он? С ней? Опять помогает с „документами“? Или это уже не просто помощь, а что-то большее? Может, они вспоминают старые времена, смеются над общими шутками?» Часы на прикроватной тумбочке показывали второй час, когда я наконец услышала звук проворачивающегося в замке ключа. Дверь тихо отворилась, и Игнат вошёл в квартиру, стараясь не шуметь, но шаги по паркету — тяжёлые, усталые — выдали его сразу. Он зашёл в спальню, снял пиджак, ослабил галстук, и я увидела его в лунном свете, проникавшем через приоткрытые шторы из окна: волосы растрёпаны, глаза устало блестят, а на рубашке лёгкая складка, как будто кто-то обнимал или просто сидел слишком близко. От него веяло чужим ароматом — или мне показалось в паранойе? Лёгкий запах женских духов, сладковатый и навязчивый, с нотками ванили, смешанный с его одеколоном, ударил в нос, как подтверждение всех подозрений, заставив желудок сжаться.

Я села в постели, включила ночник на тумбочке одним резким движением, и свет залил комнату мягким жёлтым сиянием, отбрасывая длинные тени на его лицо и подчёркивая морщинки вокруг глаз. Мой голос прозвучал резче, чем я хотела, с нотками обвинения, которые не смогла скрыть.

— Где ты был, Игнат? Уже второй час ночи! Ты обещал вернуться к ужину, мы же договаривались — сегодня без задержек.

Он замер на миг, повесив пиджак на спинку стула у окна, и повернулся ко мне, пытаясь улыбнуться, но улыбка вышла вымученной, фальшивой.

— Прости, милая, задержался на работе. Помогал Свете — у неё кризис с партнёрами, юридические документы нужно было срочно проверить, иначе завтра суд, и она потеряет всё. Не хотел тебя будить, думал, ты уже спишь крепко.

Его слова ударили, как пощёчина, разбудив всю накопившуюся злость и разочарование. Опять она! Ревность, которая копилась неделями, взорвалась внутри меня. Я вскочила с постели, чувствуя, как сердце колотится в груди так сильно, что отдаётся в ушах пульсирующим эхом, а слёзы жгут глаза, готовые хлынуть в любой момент.

— Помогал Свете? Снова? Игнат, ты издеваешься надо мной или проверяешь на прочность? Ты обещал, что это в последний раз! Обещал поговорить с ней, чтобы она не вмешивалась в нашу жизнь, не звонила по ночам, не просила о «срочной помощи»! А теперь что? Ночные «помощи» до двух часов? Ты пахнешь ею, Игнат!

Он вздохнул глубоко, подходя ближе и пытаясь взять меня за руку, его пальцы были тёплыми, но я отшатнулась, как от огня.

— Лиза, успокойся, пожалуйста, не кричи. Это действительно срочно было — она могла потерять весь бизнес, дом, всё. Я не мог отказать, это всего пара часов. Давай не ссориться посреди ночи, ляжем спать, а утром обсудим спокойно, без эмоций.

— Не ссориться? — Голос сорвался на крик. — Ты приходишь домой за полночь, пахнешь её духами, и говоришь «не ссориться»? Игнат, сколько можно притворяться, что всё нормально? Ты всё ещё любишь свою бывшую, да? Признайся наконец! Ты молчишь каждый раз, когда я спрашиваю, потому что это правда! Все эти встречи — не помощь, а предлог, чтобы быть с ней, чтобы чувствовать себя нужным ей!

Игнат стоял, глядя в пол, его плечи опустились, как будто ноша стала слишком тяжёлой для него, но он не ответил сразу. Молчание повисло в воздухе, тяжёлое, как свинец, душное, давящее на грудь, и оно подтвердило все мои страхи, все ночные кошмары о том, что я — вторая. Он не отрицал, не кричал в ответ, не уверял в любви — просто молчал. Это было хуже любых слов; его гордость, или упрямство, или, может, вина, не позволяла сказать «нет», и я интерпретировала это как «да», как молчаливое признание. Слёзы хлынули сильнее, застилая взгляд, и я начала метаться по комнате, хватая вещи с тумбочки — телефон, ключи, книгу, которую читала на ночь, — не зная, что делать, просто чтобы занять руки и не сорваться окончательно.

— Ты не отрицаешь? Значит, правда! — кричала я, голос дрожал от боли и ярости, срываясь на хрип. — Ты любишь её, Игнат! Все эти «помощи» — просто способ быть с ней, вспоминать вашу «сильную любовь», ту, первую! А я для тебя — что? Временная замена? Молодая жена, чтобы потешить самолюбие, пока ты не вернёшься к настоящей? Скажи хоть слово!

Он наконец поднял голову, его глаза вспыхнули гневом, и голос стал громче, с ноткой раздражения, которое он редко показывал.

— Лиза, хватит истерик! Ты накручиваешь себя на пустом месте, придумываешь то, чего нет. Это не так, и ты знаешь это в глубине души!

— Не так? Тогда скажи: «Я не люблю её»! Скажи прямо, Игнат! — Я остановилась напротив него, глядя в глаза, умоляя взглядом, протягивая руку, как будто это могло вытащить слова из него силой. — Скажи, что я — твоя единственная, что она — прошлое, и ты не жалеешь о нас! Что твоя помощь — это действительно только долг, а не чувства!

Но он снова замолчал. Ссора обострилась в полный хаос: я бросилась к шкафу, вытащила сумку и начала кидать туда вещи. Игнат схватил меня за руку, пытаясь остановить.

— Лиза, подожди! Не делай глупостей посреди ночи. Давай сядем, поговорим утром, когда успокоимся оба. Ты преувеличиваешь, это всего лишь ревность, которая затмевает разум.

— Преувеличиваю? — Я вырвала руку, швырнула сумку на пол, и вещи разлетелись. — Ты молчишь, Игнат! Твоё молчание — это ответ! Если бы ты любил меня по-настоящему, ты бы кричал, доказывал, боролся за нас! А ты… ты просто стоишь, как будто тебе всё равно!

Он сделал шаг назад, потирая виски пальцами, голос стал тише, с ноткой усталости и сожаления.

— Лиза, я устал от этих бесконечных сцен. Ты не даёшь мне слова сказать, сразу обвиняешь. Света — это прошлое, но я не могу бросить человека в беде, пойми это.

— В беде? А я? Я в беде, Игнат! Твой брак в беде! — Я вышла в коридор и схватила пальто с вешалки. Надела его поверх пижамы и направилась к двери. Пальцы дрожали, ноги подкашивались от слабости. — Я не хочу делить тебя с ней! С её звонками, встречами, с твоим «чувством долга», которое выглядит как любовь! Ты всё ещё любишь свою бывшую, и это очевидно для всех, кроме тебя! Я ухожу, и не пытайся остановить.

Он не останавливал меня больше, просто смотрел, как я ухожу.

— Лиза, пожалуйста, не уходи. Это ошибка. Я… я не знаю, что сказать, чтобы ты поверила. Дай мне время.

— У нас было время, Игнат. Прощай. — Я хлопнула дверью за спиной, эхо разнеслось по коридору подъезда, как финальный аккорд.

Спустилась в лифте, слёзы текли ручьями. Я вышла на улицу, ночная Москва встретила меня холодным ветром, пронизывающим до костей, и редкими каплями дождя. Я вызвала такси и поехала к Маше. Дорога казалась вечностью — пробки даже ночью на Садовом кольце, огни машин слепили глаза, а водитель молчал, слава богу, не задавая вопросов.

Когда Маша открыла дверь, я рухнула в её объятия, рыдая навзрыд, как ребёнок.

— Лиза? Господи, что случилось? Входи скорее, ты вся дрожишь! — сказала она, зевая, и включила свет в коридоре, где пахло свежезаваренным чаем и её любимыми духами.

— Всё… Всё развалилось, Маша. Игнат… он с ней, я уверена. Мы поссорились ужасно, и он не отрицал, что любит Свету. Молчал, как партизан, просто стоял и молчал!

Мы прошли в гостиную, Маша налила мне чаю, добавила мёд и лимон, усадила на диван и накрыла пледом с мягким ворсом. Я рассказала всё подробно — про ночь, про молчание, про сумку с вещами, про его слова и мои крики, про запах духов и про то, как он не боролся. Она слушала, качая головой, её глаза были полны сочувствия, лёгкого осуждения и заботы, как у старшей сестры.

— Лиза, милая, не горячись так. Может, это просто ссора, из тех, что бывают в каждом браке? Игнат любит тебя, я видела, как он смотрит на тебя, как балует подарками. Подожди утро, позвони ему, поговорите на свежую голову, без криков.

— Нет, Маша, я не могу вернуться, — ответила я твёрдо, вытирая слёзы салфеткой, которую она протянула, и отпила чай. — Я не хочу быть второй в его жизни. Не хочу делить мужа с призраком прошлого, с этой Светой, которая всегда на первом месте. Он молчал — это значит, что я права. Молчание — знак согласия.

Она уговаривала меня полночи. Приводила разные аргументы, но я была непреклонна, упрямая в своей боли, повторяла упорно: «Нет, хватит. Я заслуживаю большего, чем молчание и второе место.»

Утром, едва рассвело, я поехала и подала на развод. Сердце разрывалось на части при каждой строчке — имя, дата свадьбы, причина «несовместимость характеров», — но гордость не позволяла отступить. «Это конец,» — думала я, ставя подпись дрожащей рукой на бланке. Маша звонила по дороге, уговаривала с отчаянием в голосе: «Лиза, не торопись! Дай ему шанс объяснить, может, он уже жалеет.» Но я отключила телефон, зная, что назад дороги нет, и шагнула в новую, неизвестную жизнь, полную боли, но и свободы — не от Игната, а от этой же боли.