Глава 16. Марк

Старого мэра скоро сместят…

Марк с размаха упал в кресло. И оно жалобно скрипнул под его весом.

Я не знаю важно тебе это или нет…

«Передел власти в городе? Важно ли мне это? — Марк хмыкнул. — Нет, детка. Я знаю кого эта информация заинтересует. Но мне плевать. Мне важно, что ты обо мне подумала…»

— Какого чёрта, Марк, — соскользнув с кровати, подхватила Стелла халат и запахнула на голом теле.

Марк молча снял с себя куртку, сбросил туфли. Сидя содрал штаны.

— Только не говори, что ты собрался меня трахнуть, — достала Стелла сигарету и, глядя, как он стягивает через голову футболку, закурила.

— А тебе не хватило? — он встал, и внимательно посмотрел на её шею, качнув за подбородок голову. Ближе к ключице алел засос. А ниже синяк, похожий на укус. — Я же правильно понял, тебя навестил губернатор?

— Всё как договаривались, — оттолкнула она его руку и глубоко затянулась.

— Вот козлина, — хрустнул он костяшками пальцев, чувствуя, как зачесались кулаки. — Мне просто нужен душ, Стелла.

Она усмехнулась ему вслед.

Когда он вернулся и бесцеремонно сбросив с бёдер полотенце, упал на кровать, легла рядом. Всё с той же сигаретой.

— Какая блоха тебя укусила? У тебя что, своей квартиры нет, какого хера ты припёрся ко мне в гостиницу?

— Есть, — чувствуя, словно воздух вдруг стал таким тяжёлым, что привалил его к простыням, ответил Марк и закрыл глаза. — Но до тебя было ближе, а я адски устал. Надеюсь, бельё после ваших утех сменили?

— Какие мы брезгливые, — хмыкнула Стелла. — Сменили. Блядь! Ну хоть прикройся, — швырнула на него сверху одеяло.

— Я лежу на животе, — промычал Марк.

— И что? Нельзя же быть таким… — она не подобрала слово и просто выругалась, — сукин ты сын.

— Секси? Красивым? Аппетитным? Не знаю какие чувства я у тебя вызываю, но вот это всё мне уже говорили.

— Меня уже ничем не удивишь, Марк, но ты вводишь меня во грех.

Он усмехнулся.

— Да, прекрати, Стелла. — Он немного помолчал. — Скажи, ты когда-нибудь убивала?

— Нет. Но если тебе станет легче, видела, как убивали. При мне.

— И как?

— Ну если учесть, что меня в это время насильно сношали, мне на грудь капала кровь, а у меня между ног ёрзал мужик, то мне было всё равно. Мне было больно и противно.

— Хочешь, я его убью? — повернул он к ней голову. — Того, кто это с тобой сделал?

— Нет, — равнодушно хмыкнула она. — Его уже убили. В тот же день. Но знаешь, я как-то прочитала: от того как тебя первый раз выебли зависит будешь ты потом любить секс или нет. Станешь пугливой, робкой, зажатой. Или наоборот.

— А на самом деле? — удивился Марк.

— Не знаю. Наверное, зависит от степени врождённого цинизма. А может, меня как-то ласково изнасиловали, — засмеялась она. — Он всё приговаривал: «Не бойся, кисонька. Будет чуть-чуть больно. Но мы аккуратненько, да? Ну, где тут твоя сладкая дырочка?» Меня воротило от этой его «кисоньки» и запаха изо рта. Я думала про зоофилию, а ещё он был старым, лет на тридцать меня старше. Не самый лучший дебют, прямо скажем. Но секс я люблю. Мужиков ненавижу, а секс люблю.

— А как ты под ним оказалась? Что это было?

— Какие-то разборки между двумя группировками. Начали вроде за «трёшь-мнёшь», а потом волыны повыхватывали, и давай отношения выяснять как серьёзные люди.

— А ты там что делала?

— Честно? Глазки этому Кессону, что меня трахнул, и строила, главарю ОПГ, где отец был бухгалтером. Что с дуры восемнадцатилетней возьмёшь. Хотела быть крутой чикой, быть с ним, типа тёлкой главаря.

— А он? — не открывая глаз, спросил Марк.

— Кессон? Ну как тебе сказать. Он меня и не трогал, и не отпускал. Думаю, как гарантию держал, что отец его не подставит. Вот при себе как ручную собачку и таскал. Ну а мне льстило. Особенно, что все знали — за меня Кессон голову оторвёт, меня трогать нельзя. Его первым в той разборке ранили. Меня он собой прикрыл. Ну а потом… изнасиловал.

— Истекая кровью? — хмыкнул Марк. — Так это ж разве изнасиловал? Это ж по любви, детка. Он же знал, что живым оттуда не выберется, а так ты его навсегда запомнишь.

 — Я и запомнила. Он даже кончить успел. Так с хером во мне и улыбкой на губах и умер. Царство ему небесное. А тебя как первый раз трахнули?

Марк привычно хотел завести песню про гувернантку, точнее про няню, юную хорошенькую и развратную, история про которую обросла за много лет такими сочными подробностями, что он и сам в неё поверил. Но потом вспомнил, что всё было не так…

Много лет назад…

— Может, надо выпить? — поставила Белка на одеяло бутылку шампанского.

— Я не знаю, — сидел Марк на её кровати в одних трусах и чувствовал себя совсем неуютно. — Может, не будем? Не сейчас?

После побега, когда их с сестрой увезли в другой город, но Белка рванула за ним, а Марк обратно к ней, им уступили. Дали ещё год. Марк вернулся и жил с отцом, а мама с сестрой в столице.

— А когда? — развела руками Белка. — Когда ещё моя мама уедет на три дня? Когда ещё кто-нибудь из родственников умрёт? Когда я состарюсь? Открывай, — приказала она и стала раздеваться.

Раскрутив проволоку, Марк вцепился рукой в пробку, но смотрел не на бутылку. Он смотрел как она расстёгивает лифчик, и как без него выглядит её грудь.

Он не бредил этими тугими мячиками с кругленькими розовыми сосочками, они словно всегда были в его распоряжении. Но сейчас, когда она обнажалась для него, и раздевалась для этого, словно выглядели не так — куда более волнующе, возбуждающе, привлекательнее.

И движение, одновременно смелое и неловкое, каким она стянула трусики вдруг откликнулось таким яростным желанием, которого он в себе и не предполагал.

Трусы вздыбились. Из шампанского рванула пробка. Он её не удержал, и пенная сладкая жидкость полилась прямо на кровать.

— Марк! — Белка схватила футболку, которую только что сняла, чтобы промокнуть лужу. Её тёплое плечо скользнуло по его руке. Её горячая грудь ткнулась в коленку. Он скользнул взглядом по изгибу её спины и… пропал.

— Иди сюда, — он стиснул её в объятиях и впился в губы.

Он целовал её сотни раз, гладил грудь, сжимал неопытной рукой упругую попку. Но чтобы вот так, кожа к коже, тело к телу, живот к животу — никогда.

Конечно, он хотел большего. Один раз они даже дошли до того, что ласкали друг друга там. Но потом было так стыдно и неловко, что они долго не решались повторить.

Да не особо и торопились. Все и так думали, что они с Белкой давно спят. А Марк был из тех, кого никто не рискнул бы расспрашивать. Из тех, кому ничего не надо было доказывать, ему и так все завидовали. Но он не настаивал, и не форсировал этот их самый первый раз.   

Целуя, он положил её на кровать. И от волнения и страха сделать ей больно даже взмок. Кровь пульсировала в висках, в груди, везде. Он чувствовал болезненно возбуждённый член, что упёрся в ткань трусов. Что делать с ним он более-менее понимал, но в данный конкретный момент во всём сомневался.

Руки тряслись. Он стянул трусы, откинул их ногой в сторону и посмотрел на Белку. Напряжение внизу живота словно делало его немного животным, но совсем не таким бесстрашным, как хотелось бы. Белка сглотнула и кивнула. Совсем не так уверенно, как когда она заявила «А когда?», и Марк остановился.

— Тебе будет больно, — напомнил он.

— Я знаю, — выдохнула она, но не передумала.

Им обоим было страшно. И неловко. И немного стыдно. Но ни один не хотел отступать.

— Я посмотрю? — чувствуя, что дышит через раз, спросил Марк.

 Она кивнула, широко развела ноги и уставилась в потолок.

Он понимал, как, догадывался чем и знал куда. Но, боже, какое же оно всё было маленькое. И всё же он хотел сейчас туда.  Пенис болезненно подрагивал и увлажнился на головке.

Марк ругал себя за свою неопытность и беспомощность, за свой страх, но сильнее всего за то, что что был уверен: он уже ни за что не остановится. Он коснулся её пальцами, там. Она была влажная. Даже мокрая. И это решило всё. Он понятия не имел что чувствует сейчас она, и ни за что бы не спросил, но знал, что он невыносимо её хочет.

Он примерил головку к входу, доверившись её дрожащей руке, от прикосновения которой испугался, что кончит, так и не завершив начатое. Резко толкнулся.

Она беззвучно вскрикнула. И, наверное, надо было выйти, но, повинуясь уже не разуму — инстинктам, чему-то врождённому, безусловному, сделал наоборот. Чуть вернулся назад и продвинулся ещё немного дальше.

Как все нормальные здоровые парни он, конечно, мастурбировал. Но это… это было совсем не похоже на то, как удовлетворять себя самому. Это было незнакомо, неожиданно. Странно. Волнуясь, что делает ей больно, он снова чуть сдал назад и опять толкнулся. Белка выгнулась и сцепила зубы. А потом сказала:

— Не останавливайся.

Это всё и решило.

— Прости… Белочка… Я… — мучительно скривился он и вдруг снова его почувствовал — это нестерпимое, мучительное желание, что само подталкивало его продолжать. Само вело и подсказывало.

И он толкался и толкался в неё, теряя контроль, чувствуя, как заволакивает сознание, в ужасе понимая, как он сейчас глубоко, но ничто уже не заставит его остановиться.

Он прошёл точку невозврата. Провалился в пустоту. Дёрнулся и… кончил.

Господи, как же это было мучительно хорошо.

— М-м-м, — процедил он сквозь зубы. И снова дёрнулся, освобождаясь от болезненного напряжения. Ещё. И ещё… с каждым разом словно становясь невесомей, легче.

 О, мой бог! Как же было хорошо.

— Ты как? — едва удержался он на руках, чтобы на неё не рухнуть — такая следом навалилась слабость.

— Мне очень больно, — скривилась Белка. — А тебе?

— Мне… Чёрт! Мне охуеть как, — он нашёл её губы. — Спасибо!

Он оставил на них поцелуй и скатился на бок.

— Блядь! Это было… В общем, оно стоит того. Обещаю, тебе будет так же.

— Надеюсь, — кряхтя, поднялась Белка на локти и критически посмотрела между ног. — А крови не так уж и много. Во время месячных бывает больше.  

 — А ты… Ну ты сама себя ласкаешь?

— А ты? — прищурилась она.

— Да, — сейчас он бы признался ей в чём угодно.

— И я. Иногда. Но сейчас не хочу, — отказалась она к его облегчению. Честно говоря, он бы наверно, всё только испортил, если бы попытался.

Они по очереди сходили в душ. Засунули в стирку бельё. А потом улеглись в обнимку хрустеть попкорном и смотреть кино, так и не сделав ни глотка шампанского.

Но это были уже совсем не те объятия, что были раньше.

Марк чувствовал близость с этой девочкой, какой не чувствовал никогда ни с кем. Это не было похоже ни на что — побывать внутри неё. Ощутить себя внутри неё. Теперь он словно любил её всю: и снаружи, и внутри.

И он… чёрт, он был так счастлив, что и не представлял на её месте никакую другую.

Он и раньше ходил с ней за руку, обнимал и не стеснялся.

Но теперь он к ней при-ка-сал-ся. Возбуждаясь от запаха. Умирая от желания. И тянул её в каждый тёмный уголок, чтобы почувствовать это снова. И оказаться внутри неё.

Томление. Желание. Соитие. Облегчение.

Тоска и нежность. Полёт и блаженство.

Она была для него всё.  

Марк, которого она знала, был таким. Трогательно восторженным и необузданно озабоченным…

Марк, которого она не знала, усмехнулся и продолжил: пиздострадальцем.

Марк, которого она не знала, использовал близость для того, чтобы тупо расслабиться и получить удовольствие. Чтобы узнать что-то, что ему важно, потому что точно знал, как это развязывает язык. Чтобы поиметь того, кому принадлежит эта женщина, которую он трахнет или уже трахнул.

Марк, которого она не знала, использовал близость как угодно, но ни за что бы не назвал это занятие «любовью». Потому что «любовь» — это про Неё, а не про всё остальное.     

Марк, которого она не знала, не испытывал ни смущения, ни разочарования в чужих постелях. Он бессовестно пользовался тем, какое обычно производил впечатление на женщин. И, если хотел, всегда добивался своего. А потом уходил без сожаления.

А ещё он знал, что обнажённый мужчина выглядит таким беззащитным, что даже без секса выводит женщину на настоящую откровенность. Именно она ему и была сейчас нужна.  

Ощутив, как пересохло во рту, он спросил Стеллу:

— У тебя есть шампанское?

— Для тебя найду, — поднялась она.

Вернулась с открытой бутылкой и двумя бокалами.

— Ну, рассказывай, как прошло. С губернатором, — развернулся Марк. Прикрыв пах одеялом, он держал бокалы, пока Стелла наливала.

— Ну, член у него здоровый, — Стелла отставила бутылку. — Чуть кривоват. Обрезан, — она взяла у Марка один бокал и глотнула. Марк тоже отпил. Вкусно. Холодненькое. — Ебёт он грубо. Молча. Жадно. Словно заплатил. И особо не церемонится. Сразу с порога штаны спустил и хер мне в рот. И потом мордой в стол, волосы на руку. Но туфли не снимать. А засосы ставит не только на шее. Показать?

— Обойдусь, — усмехнулся Марк. — А по делу у тебя есть что сказать? Или ты решила, я хочу вздрочнуть?

— А ты не хочешь?

— Уже хочу. Будешь продолжать, пока я не сбегу в туалет передёрнуть?  

— Нет, буду наслаждаться, глядя на твой стояк, — скосила она глаза.

— Одеяло убрать? Чтобы было лучше видно.

— Да мне видно и так, красавчик, — улыбнулась она.

— Он понял, что ты — мой ему подарок?

— Конечно, Марк. Потому он меня и смолил как свинью соломой. Нашпиговывал своим хером под завязку, словно боялся, что больше не дадут.

— А ты дашь?

— Разве не такой был уговор? — пожала она плечами. — Пока он нам нужен, пусть дерёт.

— Смотри, подсядет. Потом не отвяжешься.

Она улыбнулась, словно именно этого и хотела.

— Ещё подлить?

— Нет, — покачал головой Марк. Отставил бокал. Зевнул и удобно устроился на подушке. — Скажи мне, если не секрет, почему ты согласилась? Только не ври, что из-за денег, ты же не проститутка. И, судя по всему, никогда ей не была.

— Откуда ты знаешь? — усмехнулась Стелла.

— Поверь мне, я знаю. Цинизм в тебе, может быть, и врождённый, но не тот.    

Она подняла длинную стройную ухоженную ногу и посмотрела на неё с пристрастием, словно высматривала отросшие волоски или собиралась брить.

— Мне неинтересно трахаться просто так. Это скучно: секс ради секса, или секс ради денег. А здесь судьба компании твоего отца у меня между ног. Это возбуждает.

Марк улыбнулся.

— Да, после того, как тебя трахнул умирающий бандит и это было его последним желанием — я бы тоже не согласился на меньшее.

А потом тяжело вздохнул.

— Марк, что тебя гложет? — развернулась к нему Стелла. — Я тебя честно после приезда сюда не узнаю.

— В данный конкретный момент мне больно смотреть на засос у тебя на шее, потому что это я бросил тебя под этот грузовик. И у меня руки чешутся засунуть хер губернатора не в твою глотку, а в мясорубку, чтобы ему было по-настоящему жёстко.     

— М-м-м, месье знает толк в извращениях, — засмеялась она.

— О, да, месье затейник ещё тот, — усмехнулся Марк.

— Марк, — заставила она на себя посмотреть, — во-первых, я сама согласилась. Ты меня не заставлял. Во-вторых, знала, что так будет. Он же не дурак, твой губернатор, понимает, что я не чувствами к нему воспылала, а предложена в качестве вознаграждения за то, что ему придётся чем-то поступиться. Потому как вещь меня и пользовал, по максимуму, чтобы ни дай бог сделать ему не пришлось больше, чем он получил. В-третьих, я люблю жёстко, — развела она руками. — Ничего не могу с собой поделать. Ну, а в-четвёртых, я тебе соврала.

Она потянулась за сигаретами. Не спеша закурила. Глубоко затянулась.

— Это я убила Кессона. За то, что он засунул в меня свой хер. Дотянулась до его волыны, когда он вошёл во вкус, поплыл и стал постанывать от удовольствия, и выстрелила. Он не собирался умирать в тот день. Так что я могу за себя постоять, Марк, не сомневайся. А в чём твоя проблема?

— В том, что я чёртов сталкер, Стелла. Убийца. Палач. Головорез. Ты была бы в восторге от парня, что лёгким движением руки ломает шеи и не морщась наматывает на руку чужие кишки?

— Ты преувеличиваешь, — выпустила Стелла дым в потолок.

— Поверь мне, я преуменьшаю. А она… — Марк развёл руками. — Я не смог даже сказать ей правду, что мою сестру убили. Соврал про аварию, несчастный случай. Рассказать, что трое ублюдков насиловали и душили девочку для большего удовольствия, пока один в итоге не сломал на её шее хрящ и она не задохнулась, я бы не смог. И уж тем более, что я их всех нашёл и порешил. И лучше никому не знать, как. Этих троих и тех троих, что организовали «поставку живого товара» в казино.

— Думаешь, она не поймёт?

— Я не хочу, чтобы она понимала, — мотнул он головой. — Не хочу, чтобы всё это обо мне знала. Не хочу, чтобы, глядя на мои руки, что к ней прикасаются, она думала о том, что это руки убийцы. А она будет.

— Знаешь о чём, она будет думать, глядя на твои руки? — Стелла потянулась за пепельницей и потушила окурок. — О том, сколько баб они обнимали, кроме неё. Вот что её будет волновать больше. А не то убивали они или нет. Но либо она примет тебя таким, какой ты есть, без оглядки, либо у вас нет будущего. И ты уже обречён, если сомневаешься. Если думаешь, что такой ты ей не нужен, собирай свои вещички и уёбывай — тебе здесь и правда делать нечего.

— И правда? — усмехнулся Марк. — Значит, так тебе сказал губернатор? Чтобы я собирал вещички и уёбывал?

Стелла улыбнулась, подтвердив его догадку.

— Он желает тебе только добра.

Марк заржал.

— Серьёзно? А знаешь где ещё я видел такие же засосы, как у тебя? На шее моей матери. Тогда я, конечно, многого не понимал.

— Но сейчас понимаешь?

— Чуть больше. Поэтому хер он угадал. За работу, Стелла.

Встал Марк и начал одеваться.

— Хочешь сказать, у тебя есть план?

— И, я надеюсь, хороший, — развернулся он.

— Чёрт, Марк! — отвернулась она и даже прикрыла глаза рукой. — Тебе надо уже что-то делать с этой бесстыжей самоуверенностью. Я не могу подчиняться указаниям мужика, которого видела голым.

— Тебе придётся, — улыбнулся он. — Потому что у меня есть план. А знаешь, что самое главное в хорошем плане: делать вид, что ты ничего не делаешь.

— Да, — встала она с кровати. — Это у тебя отлично получается. Хотя я уверена, что после смерти отца ты не хером груши околачивал. И не просто так вернулся сюда только через три месяца.

— И всё-то ты знаешь, — усмехнулся он. Конечно, она была права: не просто так, но всё же возразил: — Там у меня тоже были дела, которые я должен был закончить.  

Она повернулась, когда решила, что Марк оделся с лицом «ну мне эту хрень можешь не рассказывать».

— И знаешь, я бы воспользовался щедрым предложением губернатора, но у меня просто нет выбора, — застегнул Марк ремень на брюках. — Я должен разобраться. Иначе через три месяца разберутся со мной.

— Почему через три? — удивилась Стелла.

— Потому что сейчас у меня только доверенность на право управления «Открытой рекой». Я по сути так, марионетка. Никто. Пешка. Но через три месяца в силу вступит завещание и всё это станет моим по праву. Вот тогда меня можно будет «попросить» — показал он пальцами кавычки, — подписать что нужно, или устранить, если не подпишу. А потом уже делить, что останется. Ну, если Геннадий Валентинович, конечно, решил делиться, а не всех переиграть и всё оставить себе.

— Думаешь, он тут главный кукловод?

— А ты что думаешь?

— Ты, знаешь, я тут просматривала вечером документы и обнаружила любопытную вещь. «Открытое море» это не одна компания, Марк. Это несколько компаний, объединённых сложными договорными отношениями. Но не все они так или иначе собственность твоего отца.

— В каком смысле? — нахмурился Марк.

— В самом прямом. Если разобраться в этих умышленных хитросплетениях, то окажется, что твоему отцу по факту, мягко говоря, не так много и принадлежит. Так обычно ведут бухгалтерию бандиты или мафия. Где дон человек влиятельный, но нищий. Если что: вот бумажка, я честный предприниматель, у меня маленький свечной заводик и вообще я тут примус починяю и никого не трогаю. В случае чего у него и отобрать нечего. Здесь я вижу в точности ту же схему. Твой отец был как-то связан с криминалом?

— Сейчас я могу это лишь предполагать, ведь он не стал посвящать меня ни во что.

— Но меня ты нанял именно поэтому? Знал, что у отца тут не всё чисто, и мой опыт ведения криминальный бухгалтерии тебе как никогда пригодится?

— И не только этот опыт, — улыбнулся Марк, выразительно скользнув взглядом по её длинной ноге под слегка распахнутым халатиком. — Насколько я знаю, дело было так, — упёрся он спиной в стену. — Когда-то давно, в те самые пресловутые девяностые, когда шла война между Криминалом и Властью, условно назовём их так, в этом городе верх одержала Власть. Но соседний регион и его столица полностью легли под бандитов. Проблема в том, что соседний регион географически полностью изолирован нашим. Иначе как через нас к ним не попадёшь, и от них в сторону центра страны кроме как через нас не проедешь. А город ещё и был блокирован рекой, только железнодорожное сообщение — подземный тоннель, паромная переправа летом и по льду — зимой.

— Рискну предположить, что соседний регион с вашим тогда не сильно дружили.

— Их Криминалу приходилось пресмыкаться перед нашей Властью, иначе никак. Им это, конечно, сильно не нравилось. И они решили…

— Взять под контроль порт?

— Построить мост, свою дорогу и нагнуть Власть. Пути поставок и сбыта товара одни из самых важных в любой криминальной сети, чем бы она ни промышляла. А это были времена приватизации, когда можно было купить что угодно: землю, дороги, аэропорты, реки, порты.

— А твой отец?

— Был директором порта.

— Вопросов больше не имею, — развела Стелла руками.

— А зря, — улыбнулся Марк. — Мой отец был хитрым, умным и дальновидным. Он понимал, что однажды всё станет единым, общей властью: бандиты — депутатами, депутаты — бандитами. И уже тогда он не хотел портить отношения ни с теми, ни с другими. Честно, я не знаю, как ему это удалось, но раз его не закопали одни и не посадили другие, значит, и тем и другим он был нужен. Значит, ни с той ни с другой стороны у руля были не дураки. И мост построили, и движение наладили.

— Так может твой отец был тем атлантом, что всё это и держал в равновесии?

— Скорее, он был атлантом, у которого, как и у них, не было выбора — небо надо держать.

— А ты никогда не думал, что смерть твоей сестры и вот это всё связано?

— Всегда так думал. Особенно после того, как мой отец не стал ни во что ввязываться, словно ему пригрозил или приказали. Но я не нашёл ни одной зацепки, ни одной ниточки, что вели бы сюда, поэтому смирился, что дерьмо случается. Порой без всякой видимой причины.

— А то, что твой отец отправил вас подальше, да ещё с фальшивыми документами?

— Это было в тот год, когда мост всё же открыли. Он нажил себе этим столько врагов, что решил: так будет безопаснее для нас. Если захотят, если получится — пусть разбираются с ним. Когда открыли мост и автомобильное движение, некоторые сильные мира сего очень остро ощутили, как много они потеряли и были очень, очень на него злы.

— Но всё обошлось?

— Более-менее. Видимо, мой отец всё же был мастер сглаживать конфликты. А теперь ты мне скажи: то, что ты нашла в документах, это хорошая новость или плохая? — приподнял одну бровь Марк.

— Как по мне, это отличная новость. Ведь это значит, что на тебя где сядешь, там и слезешь. Подозреваю, ты не сможешь подписать ни одного важного документа сам, Гриша.

— Марк, — уже привычно поправил он, отметив по себя, что на Гришу уже и не откликается. — У тебя здесь эти документы?

— Нет, мой сладкий. Здесь у меня губернатор и его дряблая задница. А документы у тебя в сейфе. И это ещё один козырь к твоему хорошему плану. Потому что это значит, что надавить на твоё слабое место: Веру и сына — у них не получится.

— Именно на это мне и намекают, на моё слабое место?  Что надавят, и я сделаю что угодно, да?

— Конечно, а ещё рассчитывают на твою неосведомлённость и оторванность от местной жизни. Ведь ты мальчик мажор, который, если верить твоим страничкам в соцсетях, пятнадцать лет слонялся по заграницам, трахал красивых тёлочек на шикарных яхтах, тусил в клубах, проедал папины денежки или жил на деньги тех баб, что были с тобой «не против». Так, пустышка. Даже школу не закончил. Бросил девчонку. Даже не так. Пудрил, пудрил ей мозги, а потом обрюхатил и бросил. Что с тебя взять? Одно слово — спортсмен.   

Марк засмеялся. О, да! Эти фальшивые странички были прямо его гордостью. Хотя о «его девчонке» там, конечно, ничего нет. А про ребёнка он и сам узнал три месяца назад. Но Стелла явно озвучила мнение о нём в родном городе. Мнение Белкиной мамы, например, что всегда считала его эгоистичным и легкомысленным.   

— Это маленький город, Марк, — подтвердила Стелла. — Здесь все всё знают. И знают, что она тебя любит. Ну а ты... Ты пошарахался, помотался как говно в проруби, а как отца не стало, всё равно вернулся. И давай права заявлять и на «Реку», и на бабу. Но ведь ты всегда можешь забрать их с ребёнком и увезти, — улыбнулась она.

— Это тоже посоветовал мне добрый дяденька губернатор? — усмехнулся Марк.

Да, ему пока как бы только намекают, чтобы он именно так и сделал. Но всё же это лишь домыслы, Стеллы ли, губернатора. В них никак не вписывалась Ваан, которая тоже ввязалась в эту игру, и Марк пока не понимал зачем и на чьей стороне, потому что она хочет противоположного: чтобы Марк остался. Не понимал, какого хера здесь делает Вестлинг и чьи интересы представляет. А что он тоже по его душу, тут и к бабке не ходи. Возникало много вопросов. 

— С чего ты взял, что губернатор? — усмехнулась Стелла.

— С того, что именно так когда-то и сделал мой отец: отправил нас от греха подальше. Подозреваю, уж не с подачи ли Геннадия Валентиновича, который всю жизнь волочился за моей матерью. И что отец получил в итоге? — Марк развёл руками.

— М-да, — поджала губы Стелла. — Но ты можешь уехать вместе с ними.

— Это предложила бы женщина.

— От этом просила отца твоя мама?

— Да, — мотнул головой Марк. — И знаешь, может, хорошо, что пока моя женщина не хочет меня ни видеть, ни слышать. Иначе мне пришлось бы поступить именно так.

— Если она тебе это предложит, тогда это не твоя женщина, Марк, — покачала головой Стелла.

— Может быть, и не моя, — вздохнул он. — Не я решил, кого мне любить. Но я решил, что мне с этим делать. Сбежать, поджав хвост, не мой вариант.

— Ну что ж, тогда иди и сражайся, мой мальчик, — вытянула Стелла одну руку в сторону двери, а другую прижала к груди, как богиня, благословляющая рыцаря перед походом. — И пусть она узнает, что руки твои по локоть в крови, но на войне иначе никак: там или ты, или тебя. Если она брезгливо отвернётся, ты будешь точно знать, что это не твоя женщина. И как бы плохо тебе ни было, отпустишь уже её и успокоишься.

— Ну что ж, только ради этого, пожалуй, пойду и сражусь, — улыбнулся Марк. — Где мой меч?

Пойду отрублю письку господину Вестлингу, чтобы не поднимал её в ту сторону, где ему ничего не светит.  Подумал он про себя.

Сообщение, что Вестлинг тёрся возле Веры, даже два сообщения: от людей, что присматривали за Вестлингом и за Верой, Марк получил по дороге из больницы и они ему совсем не понравились.

И пусть, раздумывая над тем, кого бы из адвокатов озаботить её разводом, он позвонил именно Вестлингу и узнал, что Ваан уже его об этом попросила. Пусть не знал, о чём они говорили с Верой (ему прислали фото), то, что Вестлинг смотрел на Белку как на десерт, трудно было не заметить. Даже хуже: она явно им заинтригована.

Чёрт! Марк решил дать ей время, а не выбор.

И это его слегка подбешивало.

Но одно он понял точно: если его отец был цементом, на котором держался мир, то в этой войне сейчас каждый играл за себя и против остальных, а не все вместе против Марка. А, значит, по одному, как клопов, их и нужно давить. По одному — это не сражаться с системой. По одному — это Марк умел.

— Давай, давай, Стелла, за работу, — похлопал он в ладоши, чтобы она уже одевалась. — Или ты думала, я заехал к тебе душ принять и поплакать?

— Честно говоря, я думала, ты приехал поспать, — затушила она очередную сигарету, что только что раскурила.

— Значение сна сильно преувеличивают, — остановился он в дверях. — Там, кстати, Мамай ноутбук отца привёз. Думаю, в нем есть всё, что ты хотела или не хотела знать. И я заодно. И вытащите из него всё, что там будет по Холмогорову.

— Си, патрон, — приложила она ладонь к голове, отдавая честь. — Кстати, а где был Мамай? И ты куда?

— Много будешь знать…

— Рано состарюсь?

— До старости не доживёшь. Знаешь ещё один признак хорошего плана: если хочешь его исполнить, никому о нём не рассказывай. — Он понизил голос до шёпота и склонился к ней: — Кстати, у тебя есть мясорубка?

Но ровно в тот момент, когда лифт открылся на подземной парковке, где Марк оставил машину, он пожалел о том, что нет у него ни мясорубки, ни меча.

Кто-то явно решил объяснить Реверту, что ему здесь не рады, совсем неделикатно.

Разряд электрошокера отбросил его на пол.

Секундная мучительно яркая вспышка боли и… темнота.