Глава 19. Вера

— А что было потом? — спросила Файлин.

У неё был такой красивый смех, как серебряный колокольчик, и такой приятный голос, что Вера невольно улыбнулась.

— Потом мы переехали, осенью я пришла в новую школу, оказалось с тем позёром в одном классе, — ответила Вера. — И, конечно, без памяти в него влюбилась.

— Сколько вам было? — стояла Файлин с сырой глиной в руках и заворожённо слушала, замерев над своей работой.

— Как Ромео и Джульетте, — улыбнулась Вера. — По четырнадцать. Так нас потом и прозвал весь город. Ромео и Джульетта.

— Ну, конечно! Марк с друзьями пришёл в вашу школу и ударил твоего парня, повздорив совсем как Меркуцио и Ромео, когда те пробрались на бал в дом Капулетти. И обида, что затаил на него твой будущий муж, как затаил на Ромео обиду уязвлённый Тибальд. А ваши родители тоже были в ссоре? — размяв в руках глину она наощупь приложила её к незаконченной работе. Кажется, это должен быть чей-то нос, а может, член — Вера была не уверена.

— Родители? Не знаю. Нет, — пожала Вера плечами. Эта мысль никогда не приходила ей в голову. Она перехватила проволоку, из которой делала небольшой пробный каркас и тоже вернулась к работе. — Если только моя мама. Она Марка всегда недолюбливала. А отец…

С отцом в Вериной жизни было трудно.

Тот день, когда они шли на встречу с отцом — Вера в нарядном платьице с бантами и волненьем: «Мой папа!» — а отец так и не пришёл, разбил её детское сердечко вдребезги.

Ей было чуть больше, чем Ваньке сейчас, и она навсегда запомнила, как до закрытия не хотела уходить из парка, где они должны были встретиться, а потом до темноты сидела во дворе на лавочке под дождём, упрямо и бессмысленно надеясь, что папа придёт.

Но он не пришёл.

Может, потому она так болезненно и пережила, что Марк её бросил. Может, потому боялась, что он покорит доброе и открытое сердечко её сына, а потом тоже… не придёт.

— А что с ним случилось? — спросила Файлин. — С твоим отцом?

— Его убили, — вздохнула Вера. — Заказали. Он держал сеть казино. Не здесь. В соседнем регионе, где теперь открыли игровую зону. Тогда там шёл передел территории и его «устранили». Но мы с мамой узнали всё это уже сильно потом.

— Значит, он вас скрывал? Отправил сюда, а сам остался там?

— Может, и так. А, может, дело в маме, его гордости и её работе: ей предложили хорошую должность, и мы переехали. Но отец приезжал, — кивнула Вера. — Они с мамой не были женаты. Но, мне кажется, он очень меня любил. Впрочем, как и я его. Хотя… что бы я тогда понимала, — вздохнула она.

— Детская любовь она самая сильная. Она же безусловная, — понимающе кивнула Файлин и тоже вздохнула.    

Вера приходила в особняк пятый день. Но у неё было ощущение, что они знакомы с Файлин всю жизнь. Так легко они разговорились. Так хорошо друг друга понимали. Вера торопилась с утра «на работу», ловя себя на мысли, что хочет ещё вот этим с ней поделиться. И вот это обязательно рассказать.

И Файлин отвечала ей взаимностью.

Перед тем как приехать с набросками плана, Вера нашла в интернете сайт скульптора Монго. Почитала её биографию, посмотрела её работы.

С отцом Файлин тоже всё было непросто. Файлин родилась в Африке, в племени монго̀, в глубине тропического леса, в Демократической Республике Конго, так что можно сказать Монго — не псевдоним, а её родовое имя. Её отец работал на плантации масличной пальмы, а Ваан гостила у владельца этой плантации — так они и познакомились. Так и родилась Лина.

Не будь она альбиносом, кожа у неё наверняка была бы тёмной. Не будь у её матери такие сильные смешанные гены, возможно, Файлин наследовала бы плоский нос, широкие ноздри, курчавые волосы и характерные африканские черты отца. Но природа распорядилась имеющимся набором удивительно гармонично: высокие скулы матери, крупные губы отца, прямые волосы кого-то из европейских предков и отсутствие меланина.

Но главное, она наделила Файлин исключительным талантом.

Вера нашла в сети, что после выставки в Лондоне её даже сравнили с Камиллой Клодель, ученицей и страстью великого Родена. То же одиночество, та же пронзительная сексуальность, застывшая в глине. Только если работы Клодель были менее откровенны, чем у Родена, то работы Монго переплюнули даже его. Глубоко интимные произведения, чувственные как «Экстаз святой Терезы» (в этом отзыве её сравнили с Бернини), откровенные и провокационные, вызывающие и удивительно натуралистичные, они звучат как гимн мужской красоте, воспетый женскими руками…

То, что увидела Вера в этой студии, полностью подтверждало мнение экспертов — созданные ей мужские тела, были потрясающими. Руки, губы, изломы шей, изгибы спин, напряжённые мышцы, лица, искажённые чувствами, не казались каменными — они казались живыми, стонущими, замершими в наивысший момент сексуального наслаждения, переживающие кульминацию страсти и блаженства.

У Веры чесался язык спросить: сколько у тебя было мужчин? Все они были такими разными: стройные юноши и мускулистые старцы, истекающие кровью охотники и пронзённые стрелами воины, словно переживающие не предсмертную агонию, а свой последний экстаз. Но умирающие и страдающие, или подглядывающие и мастурбирующие, предающиеся запретным утехам или греховным мечтам — все они казались Вере реальными.

Каково же было её удивление, когда Лина сама вдруг сказала:

— Меня часто спрашивают сколько у меня было мужчин. И обычно я напускаю тумана. Но на самом деле он был один.

— Один? — выдохнула Вера. Нет, она и сама не могла похвастаться особым разнообразием, но в тот момент была поражена. Но как? — оглянулась она. — Вот это всё.

— Вот это всё — один мужчина, — улыбнулась Файлин. — И целый мир, что был заключён для меня в нём.

— Боюсь спросить, он реальный?

Файлин кивнула.

— И как его звали?

— Гриша, — пожала плечами Файлин.

— Гриша?!

— Ну можно, конечно, Григорий, — улыбнулась девушка в ответ. — Именно так он и представился. Но я звала его просто Рррр.

— Рррр? Почему? — удивилась Вера.

— Потому что волк. Потому что одинокий. Плохой, дерзкий, опасный. Раненый, сильный, злой. Потому что люблю. До сих пор.

Вера сглотнула подступивший к горлу ком.

— Он погиб?

— Нет, — покачала головой Файлин и опять склонилась над работой. — Просто я его больше не хотела видеть. Не могла. Попросила больше никогда не искать со мной встречи. И сама не искала.

— Я тебя расстроила своими вопросами? — почувствовала Вера себя неловко, глядя на её поникшие плечи.

— Нет, — снова покачала головой Файлин. — Просто заставила вспомнить то, что не хотелось вспоминать.

— Наверное, я понимаю, — вздохнула Вера. — Я тоже долго не могла даже думать о Марке. В городе, где всё о нём напоминает, это было непросто. Как, наверно, и тебе, создавать эти скульптуры с мыслями о нём. Но у нас совсем другая история. Он меня бросил.

— Почему? — подняла голову Файлин. И вопрос словно прозвучал эхом.

— Потому что у него была другая жизнь, о которой я ничего не знала. И хотела бы знать, но, боюсь, он не хотел меня в неё пускать. А, может, старался от неё уберечь. Мне кажется, он был наёмником или кем-то вроде того, судя по шрамам на его теле, которых становилось всё больше. Он ушёл, потому что должен быть сильным, а я делала его слабым и уязвимым. А может потому, что мы просто переросли наши детские отношения и каждый пошёл своей, взрослой дорогой. Мог бы пойти.

— Мог бы? — удивилась Файлин.

— Он вернулся. Спустя шесть лет, — вздохнула Вера.

Файлин уронила из рук кусок глины.

Вера интуитивно хотела броситься ей на помочь, но тут же себя остановила: её мама предупредила так не делать. Как бы ни хотелось: налить воду, подвинуть стул, подать инструмент. Ни в коем случае. Только если попросит.

— Вы виделись? — спросила Файлин осторожно.

— О, да! — выдохнула Вера.

— И что ты чувствуешь? — она сцепила руки и, кажется, даже затаила дыхание — настолько ей был важен Верин ответ.

— Много чего, — покачала она головой. — Но ничего хорошего. Каждый раз, когда я его вижу, мне кажется, словно меня приговорили к нему, как к казни, медленной и мучительной. И с ним не могу, и без него не могу. Так и вишу. И терпеть эту муку нет сил, и умереть нет возможности.

— Вот и я боюсь, — выдержав довольно долгую паузу, сказала Файлин задумчиво. — Боюсь, что испытаю то же. Словно с меня снова живьём снимут кожу, — потёрла она свои покалеченные руки. — Как бы хотелось, чтобы всё шло просто как идёт. Но… есть обстоятельства, которые, боюсь, заставят нас встретится. Из-за них мы и переехали.

— Сюда? — уточнила Вера. Файлин кивнула. — Давно?

— Нет. Наверное, месяца три назад. Я, признаться, плохо ориентируюсь даже во временах года, не то, что во времени. Я ведь почти не бываю на улице. И ничего не вижу.    

— А как ты, — смущённо кашлянув, спросила Вера, — работаешь? По памяти?

— Я, конечно, не настолько слепа, как кажется, — без труда подняла Файлин упавшую глину и толкнула грязной рукой тёмные очки, поправив их на переносице. — Восемьдесят процентов это ещё не полная слепота. И раньше было намного лучше. Но иногда я даже специально закрываю глаза, потому что руками «вижу» лучше.

— Правда? — удивилась Вера.

— Подойди, — позвала её Файлин.

Она помыла руки в стоящем рядом тазу. Вытерла висящим на поясе рабочего фартука полотенцем. И махнула рукой, подзывая Веру к себе.

Даже сняла очки, чтобы Вера видела, что глаза у неё закрыты.

— Давай что-нибудь, что было прикрыто одеждой, но объёмное. Можно грудь, — скомандовала она.

 О, чёрт! Давай. Хм… Это было неловко. Очень неловко. Но, словно покрытые густым инеем, белые ресницы подрагивали — девушка ждала. И Вера бесстрашно задрала вверх блузку вместе с бюстгальтером.

К её коже бережно притронулись ледяные руки. Даже маммолог обращался с её грудью менее бережно, чем эти пальцы, что обняли, погладили, обрисовали сосок.

— Можешь одеваться, — неожиданно смяла Файлин всё, что уже создала на высокой треноге. — У тебя очень красивая грудь.

Уши у Веры и так горели, но теперь она покраснела ещё больше.

— Спасибо!

Она следила за руками Файлин, обожжёнными настолько, покрытыми шрамами и красными, что казалось кожу с них сняли только что. Но сегодня ещё и об ожогах Вера спрашивать не могла.

— Похоже? — спустя минут десять молчаливой работы, спросила девушка.

— О, чёрт! — Вера выдохнула.

Конечно, грудь не лицо. Но, наверно, их тоже нет одинаковых. А это были определённо Верины сиськи.

 — А знаешь, что, — вдруг сказала Лина. — Ты меня вдохновляешь. Я решила отступить от своего амплуа — это будет женский экстаз. Расскажи мне что-нибудь.

— Что? — опешила Вера.

— О своём Марке. Что угодно. Не обязательно про секс. На чём мы там остановились?

— Э-э-э…

Но как назло, в голову лез один секс. Ещё все эти красивые мужские тела кругом, возбуждённые гениталии. Вот на тот, что придерживала женская рука, словно говоря «сюда», так прямо хотелось присесть.

— Он был у тебя первым? — замешивала Файлин глину.

Она так и не надела очки. И Вера видела какие необычные у неё глаза. Голубые, но с такой яркой радужкой, словно были из хрусталя, или из кусочков льда, в которых преломлялся свет. Вера попыталась представить, как это: восемьдесят процентов зрения. Видит ли она её лицо, или только очертания. Знает ли: Вера серьёзна или улыбается. Но Файлин задала вопрос.

— Да. И я тоже была у него первая, — кивнула она.

Эта чёртова женская рука на пенисе так и тянула к себе взгляд. И Вера знала почему.

У них с Марком было так же. Первый раз. Она взялась за его член рукой.

Но сейчас вспомнился не первый…

— Помнишь, ты… — сказал Марк, мучительно краснея. Это был их десятый, а может, одиннадцатый секс. Но Вера всё ещё только надеялась узнать, что такое оргазм. — …взялась рукой.

— Да, — кивнула Вера.

— Это был самый острый и волнующий момент тогда, — признался Марк.

— Сделать так ещё? — удивилась она.

— Не так.

Он прикусил губу.

— Мы же так уже пробовали, — потянулась Вера рукой к тому месту, куда вела от его пупка едва наметившаяся полоска тёмных волос. Но он покачал головой.

— М-м-м, — догадалась она. — Давай.

Сползла с кровати и встала на колени.

Порнуху Вера смотрела одна (для представления), но минет они как-то обсуждали с девчонками. Ну, как обсуждали, те делились какого вкуса мужской член и сперма, а Вера слушала.

«Херня!» — уверенно возразила бы она им сейчас, облизывая головку.

Она была гладкой, бархатистой, горячей и приятной, а рот Веры заставлял Марка стонать. Закрывать глаза, выдыхать сквозь зубы, содрогаться. Это было такое волшебное чувство, видеть, что ему нравится и чувствовать себя капельку всемогущей, что не хотелось останавливаться.

Горячая волна, что зарождалась в теле ниже её пупка словно подсказывала как взяться рукой, поглаживать, посасывать. Движения возникали в мозгу словно сами собой. И вызывали желание — спазм, будто в животе крепко завязали узел.

— А, чёрт! Белка, — почти оттолкнул её голову Марк, подхватил на руки и посадил на себя.

Выгнулся, словно и дальше предоставляя ей право действовать.

И она действовала. Но словно это была и не Вера, а кто-то другой внутри неё наставлял её сейчас. Инстинкты, что её раскачивали и шептали: ближе, глубже, туда, сюда.

И в какой-то момент стены вдруг стали расступаться, кровать уплыла, её дыхание стало чаще, движения сильнее, яростнее… и вдруг она словно сорвалась и… поплыла.

Не содрогнулась всем телом, как Марк, не взвыла, не застонала, просто что-то случилось и по телу словно потекло тепло. Изнутри. По всему телу.

— Ма-а-арк, — как была, сидя и закрыв глаза, она откинула голову назад. — Боже. Это прекрасно.

Он поднялся, прижал её к себе и шепнул на ухо:

— Моя. Ты не представляешь, как я рад это слышать.

Моя.

Вера тряхнула головой.

Одна из скульптур Файлин, где в экстазе мечтательно улыбается юноша, так и называлась. «Моя».

Но Вера рассказала Файлин не это.

Просто какую-то историю из жизни. Как они катались на велосипедах, и Вера упала. Как Марк нёс её на руках. Как заставлял смотреть на него, а не на рану. Ему в глаза, а не на кровь.

Марк…

Сегодня Вера закончила работу пораньше. Её ждал Алексей и взволнованный Ванька — вечером они ехали к папе.

Как же она хотела, чтобы их ждал Реверт, а не Измайлов.

И не хотела.  

Она словно замерла на распутье и не знала куда повернуть.

Но одно знала точно: идти надо вперёд.   

Выйдя из особняка, Вера посмотрела на телефон.

Мозг привычно продиктовал: восемь, девятьсот…

Надо бы поблагодарить его хотя бы за уборку на сайте. Это же наверняка был Реверт.

Сказать спасибо за столько добрых слов, что там появилось вместо злых. За тот поток клиентов, что потёк с заказами. Если бы не обещание, данное Иванне Вигеновне, за некоторые из заказов Вера взялась бы прямо сейчас. Но люди готовы были ждать, вносили залог, записывались. Это было так приятно и так трогательно.  

Но почему этот простой звонок так похож на повод?

И почему она не хочет его давать. Хотя уверена: Марк ждёт.  

Глухая обида так и не проходила, и придавала вкус горечи всему: его словам, его помощи, его поцелую.

Обида. Горечь. Гордость.

Его предательство, что она так и не могла простить. И пережитое унижение.

Безысходность, в которую он её толкнул. И ошибки, что она совершила.  

А, может, всему виной ревность? Чёрная, жгучая, дурная?

Она появилась не сейчас. И даже не когда Марк её бросил. Она росла, каждый раз становясь невыносимее, когда его чёрт знает где носило, а потом он вдруг возвращался.

Возвращался и уже словно не любил, а самозабвенно трахал. Уже не спрашивал: «Так?». Уже точно знал, как. И доводил её до исступления не случайно — умело, сознательно, профессионально. Не краснел и не смущался. Качественно. Неутомимо…

Она правда это чувствовала или себя накручивала?

Правда ревновала или просто искала причину, что не даёт его простить?

И нужна ли ей причина? Может нужно искать способ?   

Вера резко свернула в карман, не включив поворот.

— Простите, — приложила руку к груди, извиняясь перед водителем ехавшей следом машины.

И уверенно набрала номер.