Глава 38. Вера

Она вздрогнула.

В прямом эфире на экране рухнуло здание. В одну секунду осело, исчезло за высоким забором, словно его никогда и не было. В воздух поднялся столб пыли.

А у Веры что-то словно рухнуло в груди и перехватило дыхание.

— Ну что, Вера Сергеевна, — проследив за её взглядом, равнодушно отвернулся от экрана Лев Измайлов. — Продолжим наш конструктивный диалог?

— Вы позволите воды?

— Конечно, — кивнул он своему адвокату и попросил налить даме воды на английском языке.

Маленький плешивый мужичонка в безупречном костюме и строгом плаще поверх него явился вместе с господином Измайловым.

— Мой барристер, — представил тот.

— В английской судебной системе, — пояснил Вестлинг, — две категории адвокатов. Барристер — адвокат более высокого ранга, чем солиситер.

— Благодарю, — хмыкнул Измайлов. Вестлинга толкнули к столу с документами.

Когда они вошли: Измайлов, лысый барристер и два молчаливых головореза, Мамая сразу обыскал и скрутил один (Мамай и не сопротивлялся), Вестлинга — другой. Но когда английский адвокат достал из папочки документы, Вестлинга «пригласили» проверить всё ли с ними в порядке.    

Сейчас англичанин опирался о стол с бумагами, где стояла бутылка с водой. Вестлинг читал бумаги, стоя рядом. Мамая так и держали, вывернув за спину руку. Ваан стояла у большого окна.

Мелкий, крупкой летевший с утра, снег заметало позёмкой. И серость октябрьского неба не позволяла понять: на улице утро, день, вечер. Время словно остановилось.

Остановилось с той секунды, как Марк вышел.

Вера слышала, как он приказал охраннику на входе: «Не геройствовать! И на рожон не лезть!» Потом голос его стих, а они остались ждать.

И дождались. Лев Измайлов пожаловал собственной персоной.

Уже минут тридцать он добивался от Веры, чтобы она подписала бумаги, где добровольно передаёт ему права на именные активы трастового фонда. Не мудрствую лукаво, он решил, что самое простое решение — самое лучшее: девчонка просто подпишет бумаги и всё. А барристер, имея такие полномочия, подтвердит её добровольное волеизъявление.

Господин Измайлов даже не поленился озвучить свои резоны.

— Мне в хую дыра все эти ваши порты, мосты и пароходы. Мне нужны только акции. Если бы их не перезапутали всеми этими трастами, договорами и юридической поебенью, что сам чёрт не разберёт, я бы просто забрал своё и свалил ещё тогда. И не ввязывался в разборки пятнадцать лет назад. И девчонка была бы жива. Но твой отец оставил меня ни с чем, и мне пришлось крутиться, — выбил он из пачки сигарету и закурил с видом оскорблённой добродетели. — Это моё, девочка, не твоё. Так что подписывай и не ерепенься.    

— Вы позволите? — сообразив быстрее англичанина, Вестлинг налил воды и обратился к стоящему между ними охраннику.

Тот повернулся к Измайлову, Измайлов царственно кивнул. Ян вручил Вере стакан.

Хорошо хоть зубы не стучат, — подумала она, жадно глотая воду. Руки тряслись. Голос предательски дрожал. Но то ли от того, что сейчас рядом стоял невозмутимо спокойный Вестлинг, то ли от воды — стало легче.

— Я ничего не буду подписывать, пока вы не вернёте Марка и не позволите убедиться, что он жив, — отдала Вера стакан и посмотрела на часы.

Как же медленно идёт время!

Она уже заставила Измайлова похвастаться, представь пред ней и в роли спасителя, и в роли благодетеля, и в роли невинного агнца, вынужденно державшего бордели и толкающего дурь, которой кстати «занимался» не он, а его брат, новоиспечённый мэр. И даже в роли гостеприимного хозяина, у которого клиентам ни в чём не отказывали, каких бы утех они не требовали. В роли несчастного обиженного дельца он тоже был: ведь это из-за Марка господин Измайлов вынужден был свернуть доходный бизнес — красивые необъезженные тёлочки пользовались спросом, но этот мудак Реверт всё испортил.

Марк будет рад узнать, что всё не зря, подумала Вера.

А стрелки как приклеились к часам и никак не хотели двигаться.

Человек, убивший её отца и решивший, что этим имеет право называть его деньги своими, тяжело, скучающе вздохнул на её требование.

— Боюсь, сейчас это несколько затруднительно, — почесал он затылок, покосившись на телевизор. А, может, на Мамая, который дёрнулся к экрану, словно ему было плохо видно, но головорез не позволил ему подойти ближе. — Честное слово, Вера Сергеевна, ну что мы из пустого в порожнее. Я говорю, что он не вернётся, пока вы не подпишете бумаги, вы — что ничего не подпишете, пока он не вернётся. Давайте уже сдвинемся с мёртвой точки.

Он затушил сигарету, вдавив окурок в пепельницу и полез в карман за телефоном.

Вера следила за его руками, когда вдруг прозвучал голос Ваан.

— Неужели мы вселяем в вас такой ужас, что вы боитесь остаться наедине с двумя женщинами без охраны? — кивнула она на телохранителей, что ни слова не понимали по-русски, а может и вообще понимали только язык жестов, но редкие приказания Лев Измайлов отдавал им на английском языке.

  Он рассеянно оглянулся, оторвавшись от телефона.

— С вами не боюсь, но вы же не одни, — кивнул он на Мамая.

— Ну так пусть они все выйдут, — дёрнула головой Ваан, словно всё это её крайне нервировало и было в интересах Измайлова освободить от посторонних помещение, пока у неё не началась истерика.

Измайлов посмотрел на неё с недоумением, приподняв выцветшие на солнце брови. Вере со своим загаром, в нарочито тинэйджерской толстовке с капюшоном и клетчатом пиджаке не по погоде, он напоминал типичного жителя Кремниевой долины. Что этот «Илон Маск» приказал отдать сестру Марка на растерзание у неё не укладывалось в голове. И чего именно хотела Ваан, зачем добивалась, чтобы кабинет освободили, Вера не поняла: нервозность её была явно наигранная.

Измайлов подумал пару секунд, а потом кивнул:

— Ну пусть тогда ваш Ходор тоже выйдет. И ваш адвокат, думаю, нам тоже больше не нужен.

— Да легко, — хмыкнула Вера, кивнув Мамаю.

Вестлинг ободряюще коснулся её плеча.

 — Документы составлены правильно, — сказал он Измаилу (Марк сказал так его звали в мексиканской тюрьме). — Но ни один в мире суд не признает их законность даже с её подписью. И я об этом позабочусь.

— Ну это мы ещё посмотрим, — хмыкнул тот, и кивнул головой, чтобы Вестлинга вышвырнули.

Они остались вчетвером, когда Измайлов устало вздохнул, а потом резко толкнул Веру к столу, припечатал к столешнице бумагу, ручку и ткнул ей в лицо экран своего телефона:

— Может это заставит тебя поторопиться?

Всё похолодело у Веры внутри: дрожащая в чьих-то чужих руках камера телефона снимала маму с Ванькой. Если бы Вера не знала, что они в безопасности, и Марк отправил их подальше из города пока всё не уляжется, с охраной, к которой лучше не соваться — себе дороже, она бы перепугалась не на шутку. Она и сейчас перепугалась, хотя понимала, что это просто старая запись и её берут на испуг.

— Мне привезти ребёнка сюда, чтобы ты была сговорчивее или сначала притащить твою маму? — от скучающих расслабленных ноток в голосе Измайлова не осталось и следа. Голос стал металлический, жёсткий, холодный. Непреклонный, как у полицая, ведущего допрос. — Ну? Или ещё раз хочешь попросить, чтобы вернули Реверта?

— Хочу, — едва слышно, но твёрдо произнесла Вера.

Стрелка наконец дрогнула и застыла на нужной отметке.

И телефон зазвонил прямо у него в руке. Как же вовремя!

Измайлов уставился на экран, сомневаясь отвечать или нет на видеозвонок. Поднял глаза на Веру, а потом всё же ткнул в кнопку связи.

В комнату ворвался шум, смех, английская речь:

— А кто это, смотри, детка? — отчётливо прозвучал голос женщины. — Папа?

Вера усмехнулась.

— Дэди! Хай!  — махала ему с экрана девочка лет пяти.

— Хай, принцесса! У тебя всё хорошо? — напрягся Измайлов. И не зря.

— Да, папа, — ответили ему с экрана. Женщина рядом с девочкой добавила, улыбаясь: — Всё хорошо. У нас твои друзья.

Измайлов смертельно побледнел. Какие это «друзья» было написано у него на лице, а Вера и так знала, что это люди Марка.

— Ну что же ты, папа, скажи, что рад, — ледяным тоном подсказала она.

Измаил натянул на лицо улыбку:

— Я рад, — улыбнулся он ещё более натянуто, обменялся парой фраз с женщиной, попрощался и потушил экран.

— Что-то не так? — наиграно удивилась Вера.

— Сука! — выдохнул он, глядя на неё с такой ненавистью, что готов был испепелить взглядом. И вот сейчас она верила — этот человек способен на всё.

— Это на случай, если тебе на самом деле придёт в голову сунуться к моему ребёнку. Тогда твою семью привезут сюда. Может, не всю, — процедила Вера сквозь зубы. — Ты понял, урод? — рявкнула она.

Он посмотрел на неё так, словно недооценил, но всё же кивнул.

В самообладании ему трудно отказать.

Но в принципе пора было со всем этим заканчивать. И он, похоже, считал так же.

— Ну что ж, теперь, когда мы остались в равной степени разочарованности друг другом, всё же предлагаю продолжить. Пока я не начал терять терпение. Хотя нет, я уже начал.

Он преодолел два шага, что отделяли его от Ваан, и схватил её за волосы.

— Подписывай, сука! — скомандовал он Вере. — Или я сломаю ей шею, и это ты будешь виновата в её смерти. А такие девочки как ты, ведь не любят быть виноватыми, правда? Они всегда поступают правильно, — тянул он, заставляя Ваан кряхтеть и корчится. — Они же хорошие девочки.

Он кивнул адвокату.

— Мадам, — протянул Вере ручку невозмутимый барристер.

— Да, да, сука, — глумился Измаил. — Тебе лучше подписать. И подписать сейчас, пока твой ненаглядный Марк ещё жив…

Она обогнула стол и посмотрела на Измайлова с ненавистью.

Поставила росчерк. И пока подслеповатый, но дотошный адвокат лез в бумаги сверять её подпись, засунула руку под стол и почувствовала холод металла в прикреплённой снизу к столешнице кобуре.   

А потом услышала смех. Дикий. Громкий. Гадкий.

Измаил оттолкнул Ваан.

— Хотя нет. О чём я? Твой ненаглядный Марк погребён под останками рухнувшего здания. Того самого, — показал он рукой в сторону телевизора, продолжая истерично ржать. — Всё, нет больше Реверта. Этого ёбаного мстителя. Всё! Надо было, конечно, просто бесславно пристрелить его как собаку, — скривился он презрительно. — Но я решил дать ему шанс. Шанс насладится своей беспомощностью. Прочувствовать до самой задницы весь ужас того, что он ничего больше не может сделать. А потом сдохнуть не в схватке, как гордый волк-одиночка, которым он себя возомнил, а на цепи, как шелудивый пёс. Всё, его нет, девочка. Его — нет!

Наверно, это должно было её опрокинуть. Оглушить. Парализовать.

Но этого не произошло. Тяжёлый металл удобно лёг в руку.

Вера хладнокровно подняла пистолет.

Измайлов осёкся на полуслове. Улыбка сползла с его лица. Он инстинктивно схватился за пояс.

— Это ищешь? — наставила на него ствол Ваан.

— Сорри, сэр, — хотел сказать барристер, что это не подпись, это… но увидев, что происходит, шарахнулся в сторону и задрал с перепугу руки выше головы.

— Да бросьте, девчонки, — Измайлов тоже поднял руки, но так, слегка, лишь показав ладони, всем своим видом демонстрируя, что это просто смешно. — Вы же не сделаете этого. Вы и стрелять-то не умеете. Ну всё, пошутили и хватит, отдай это мне, — протянул он руку.

Вера выстрелила в сторону: ещё как умеет! Пуля отколола штукатурку. Измайлов шарахнулся к стеклу, смертельно побледнев. Из коридора донеслись топот, шум, команды. Но Вера слышала только мягкий уговаривающий голос Измаила:

— Ты же не оставишь мою пятилетнюю дочь без отца, правда, Верочка?

— Мне тоже было пять лет, когда ты убил моего отца, урод, но тебя же это не остановило. Сдохни, сука! — ответила она и… нажала на курок.

Но до того, как пуля вылетела из ствола, Ваан кинула Измайлову его пистолет.

Он инстинктивно его поймал.

А потом ему в грудь ударила не одна, а целый град пуль.

Вера не знала где это слышала, что у спецподразделений есть приказ стрелять на поражение, если в руках человека оружие, но она видела это своими глазами: как пошло трещинами стекло и изрешечённое пулями тело вывалилось вместе с ним наружу.

— Всё хорошо, — обняла её Ваан. — Всё хорошо, — мягко забрала пистолет, что Вера так и сжимала в руке.

— Это правда? — покачала головой Вера, оглушённая не тем, что происходило. Оглушённая словами, чей смысл до неё только что дошёл. — Марк. Он был в том взорванном здании?      

 — Я не знаю, — ответила Ваан. — И боюсь, пока не разберут завалы, — посмотрел она на экран телевизора, — мы не узнаем наверняка.

Марк.

Ноги не держали. Вера села прямо на пол.

Марк!