11. Алиса

Поезд прибывал с небольшим опозданием. А я вся извелась – так хотела скорее попасть домой. Истосковалась до невозможности. И дорога меня вымотала. Сначала три часа самолетом до Москвы, потом – шесть до Иркутска, затем еще целые сутки на поезде.

Немного обидно было оттого, что дорога выпала на мой день рождения – третье сентября. И единственные люди, кто меня поздравил, ­– это незнакомая семейная пара, что ехала со мной в одном купе. И то я, считай, сама напросилась. Сказала им: «А мне сегодня семнадцать исполнилось».

К тому же я впервые в жизни ехала одна и немножко трусила.

Меня, конечно, тетя, у которой я гостила в Крыму, проводила. Какой-то папин приятель в Москве встретил и на другой день отвез в аэропорт. И в Иркутске тоже нашлись знакомые, у которых я переночевала и которые затем посадили меня на поезд. Но все равно я волновалась.

Хотя и радовалась тоже. Потому что до последнего не знала, когда смогу вернуться домой.

Папа меня так поспешно увез, ничего не объясняя. Сначала на машине в Железногорск. Там мы два дня жили в гостинице.

Хотя папа приходил только на ночь. Он, оказывается, искал Аську. Еще до отъезда наведался к ней в общежитие швейного техникума. Хотел забрать ее с нами. Но девчонки, соседки по комнате, сообщили ему, что Аська с друзьями умотала в Железногорск на концерт «Крематория». Папа попросил помощи у своих железногорских коллег, и ее даже каким-то чудом умудрились найти, но она наотрез отказалась с ним ехать.

А я все это время сидела в номере одна, как затворница, смотрела телевизор и грустила. Даже поплакала немного.

Я, конечно, понимала, что так надо. Ни с того ни с сего папа не стал бы внезапно срывать меня с места, еще и среди ночи. Понимала, что всё серьезно, и он просто хочет уберечь меня от беды. Но все равно как же обидно было и досадно!

Мне так понравился тот мальчик. Андрей… А на другой день, когда я поняла, что больше его не увижу, он мне понравился еще сильнее. Вот тогда я и плакала.

Потом уже, когда мы приехали в Ялту, это потихоньку позабылось. Точнее, нет, не позабылось, а потеряло остроту. Даже стало казаться каким-то наваждением, хотя все равно было грустно. Всегда же грустно, когда что-то могло сбыться, но не сбылось.

Папа пробыл со мной в Ялте совсем недолго. Почти сразу вернулся домой. А перед отъездом сказал, что я должна пожить у тети. Как долго – он сам пока не знал. Может, вообще придется у нее остаться на год.

Я страшно расстроилась. Даже забыла, что недавно сама рвалась в Крым. К тому же спокойной жизни и не вышло. На пляже – яблоку негде упасть. И дома ненамного лучше.

У тети был свой дом с летней пристройкой и садом. И эту пристройку она сдавала туристам. Сначала какой-то шумной большой семье из Челябинска. Потом – молодой паре, на которых я раза три натыкалась в саду, когда они целовались. Я смущалась, а они смеялись. А в последний раз застала их вообще голыми под кустами, и девушка насмешливо сказала: «Она опять за нами подглядывает, маленькая бесстыдница».

После этого я в сад ни ногой, пока они не уехали.

А затем тетя сдала пристройку пожилому дядьке-художнику из Питера. Он ее совершенно очаровал. А меня нет. Не люблю хвастунов, а он все время хвалился, что везде его приглашают, что он признанный и известный, что его картины очень высоко ценятся, а при СССР их вообще показывали на выставке в Германии. И чуть ли не Хонеккер заказал ему свой портрет.

Тетя его слушала, открыв рот. И в следующем месяце с него даже денег брать не стала, продолжая кормить его завтраками, обедами и ужинами. А этот известный и признанный охотно пользовался ее добротой.

А потом он предложил написать мой портрет.

От нечего делать я согласилась. Думала, это быстро. На улицах же как рисуют? Полчаса и готово. Однако старик заставлял меня сидеть каждое утро в саду часа по два. Обязательно в одно и то же время ­­– это чтобы свет падал одинаково.

Я уже всё на свете прокляла, потому что позировать было тяжело и очень скучно.

Время от времени он подходил поправлял волосы или воротничок платья, поворачивал плечи, слегка приподнимал или, наоборот, наклонял голову. Отходил на шаг и удовлетворенно бормотал: «Нимфа…».

Но иногда мне казалось, что он задерживает руку чуть дольше, чем надо. А один раз явственно погладил по спине. Может, это ничего и не значило. Может, это какой-то одобряющий жест, не знаю. Но мне не понравилось.

Я вскочила как ужаленная и сказала, что не хочу больше никаких портретов. Он изобразил непонимание, даже тете на меня пожаловался. Мол, столько труда насмарку из-за моих капризов. Тетя пыталась уговорить меня продолжить и не обижать хорошего человека. А я постыдилась рассказать ей о том, что мне показалось, но снова позировать отказалась наотрез.

В общем, остаток лета я откровенно мучилась и отчаянно хотела домой. С тоски завела тетрадку, куда записывала свои стихи. Да, меня опять потянуло на сочинительство. Ну и за лето написала, наверное, с полсотни писем Зое.

И вдруг в последний день августа папа позвонил нам по межгороду. и осчастливил меня, сообщив, что проблема решена и я наконец могу вернуться…

***

Поезд прибывал поздно вечером. А я, наверное, еще за час до прибытия прилипла к окну, жадно вглядываясь в непроглядную темень. И чуть не подпрыгнула от радости, когда появились первые огоньки моего города.

Папа встречал меня на перроне. Обнял крепко-крепко, чуть не расплющил.

– Привет, доча… и с днем рождения!

Потом мы поехали домой на его Волге. Он приготовился – мясо пожарил, торт мой любимый заказал. Подарил мне новый плеер, какой я давно хотела. Правда, сейчас лучшим подарком для меня была бы Зоя. Вот бы он ее простил и разрешил приехать…

Но только я заикнулась про нее, папа сразу обиженно набычился.

Мы поужинали вдвоем и легли спать. И, наверное, впервые за это лето я спала как младенец. А наутро проснулась счастливой. Просто потому, что наконец-то дома и можно делать все, что хочется.

Еще вчера вечером папа разрешил мне не пойти в школу.

– Отдохни с дороги. Ничего страшного не случится, если пропустишь один день. К тому же я предупредил вашего директора.

– Уже три дня, а не один, – зачем-то поправила я, хотя была совсем не прочь прогулять учебу. Все равно первое время повторяют прошлогодние темы и ничего нового не берут.

– Неважно, – отмахнулся папа.

Так что полдня я честно бездельничала. Потом позвонила Лере Русаковой – я с ней ближе всех общаюсь в классе. Можно даже сказать, что мы – подруги.

Лера сначала учинила мне форменный допрос: куда я так внезапно исчезла, где пропадала всё лето, почему в школу не хожу.

– Завтра приду, – пообещала я.

– О, слушай новость! У нас же новенький, – сообщила Лера. – Ничего такой. Хорошенький на мордаху. Только он, прикинь, детдомовский. Анька Монакова его знает. Сегодня рассказывала, что Дракон его ни в какую принимать не хотел. Анькина бабуля его уговорила. Поручилась за него. Она же теперь там, в детдоме работает. Вот и пристроила его к нам зачем-то. Монакова говорит, что она еще и ее попросила, чтобы она этого новенького со всеми познакомила. Короче, чтобы помогла в коллектив влиться.

– И что, помогла?

– Ага, – усмехнулась Лера. – Как же. Скособочила репу, как будто он какой-то вшивый и заразный. Людмила Николаевна хотела его к ней посадить, так Монакова на весь класс ляпнула: «Я с этим сидеть не буду». Нет, я, конечно, могу ее понять, но все же она могла бы как-то не так, не при всех…

Мы еще немного обсудили Монакову и попрощались. Оставшуюся половину дня я собиралась к школе, а затем убирала свою комнату – мы ведь уезжали впопыхах, и кругом валялись разбросанные вещи.

А потом я наткнулась на бигуди, оставленные горкой на трюмо. И как-то сразу сникла, вспомнив про свое неудавшееся свидание. Не то чтобы расстроилась, нет. Уже ведь столько времени прошло. Просто опять стало грустно. Мальчик тот, наверное, и думать про меня забыл. Интересно, он приходил тогда или нет?

Этого мне уже не узнать никогда…

На следующее утро у папы долго не заводилась машина, так что привез он меня в школу с опозданием. Минут через пять после звонка. Я бегом взлетела на второй этаж. Посмотрела расписание и помчалась к кабинету географии, умирая в душе от ужаса.

Кто не знает нашу географичку – тот не поймет. Просто Валентину Матвеевну у нас боятся все поголовно. За глаза называют ее Фюрером. А в глаза – трепещут и заикаются. На ее уроках всегда стоит гробовая тишина. Мы не то что не болтаем, мы даже лишний раз пошевелиться или вздохнуть боимся. И когда она смотрит на тебя, кажется, внутри все леденеет. Поэтому опоздать на ее урок – это чистой воды самоубийство.

Я подошла к кабинету, набрала побольше воздуха и, дрожа от страха, открыла дверь. Переступила порог и только собралась пролепетать свои извинения, как вдруг уловила боковым зрением, что кто-то стоит тут же, у двери. Неужели кого-то еще из наших угораздило сегодня опоздать? Я бросила на него взгляд и остолбенела.

Это был он! Тот самый мальчик. Андрей.