13
Эти его слова… они прозвучали как признание.
«Потому что ты учишься в этой школе…».
Значит, он перевелся к нам из-за меня?
Андрей еще так это сказал, что меня насквозь пробрало. Как-то очень серьезно, по-настоящему, не для флирта. И смотрел он так же.
Я вдруг расчувствовалась. Так сильно, что веки защипало и горло перехватило. Со мной так бывает. Я даже над книгой или фильмом могу разрыдаться.
– Что с тобой? Что-то не так? – встревожился Андрей.
Глупо, конечно, вышло, но я вообще плохо умею сдерживать эмоции. А тут их такой шквал, что в груди стало тесно. Я ведь раньше только мечтала о таком…
– Всё хорошо, – ответила я, сморгнув едва выступившие слезы. Только бы он не решил, что я с приветом…
– Точно?
Я кивнула. И поспешно улыбнулась для убедительности. Андрей еще несколько секунд пристально смотрел на меня, потом спросил:
– Тогда продолжим?
– Давай! – охотно подхватила я. У меня как раз созрел еще один интересный вопрос. – Твоя, вроде, очередь.
– Да, – улыбнулся он и развернулся ко мне всем корпусом. – Я тебе нравлюсь?
Я чуть воздухом не поперхнулась.
– Мы же договаривались, что задаем нормальные вопросы, – стремительно краснея, припомнила я.
– А что ж тут ненормального? – коротко рассмеялся Андрей.
– Это… – я запнулась, не зная, как выразить словами то, что творилось у меня в голове.
– А вы что здесь делаете? Почему не на уроке? – раздался вдруг возмущенный голос. – Так, кто тут у нас?
Мы настолько увлеклись своей беседой, что не заметили появление директора.
Александра Марковича у нас в школе не любили. Даже кличку ему придумали – Дракон. Он очень требовательный, вспыльчивый и крикливый. Правда ко мне всегда очень добр. Всех учеников, например, он называет по фамилии, а меня – по имени. Или вот когда я и еще несколько девочек прошлой осенью не поехали на картошку (был дождь, и меня папа не отпустил), Александр Маркович всех очень сильно отругал и заставил заклеивать окна в коридорах и актовом зале, а мне даже слова не сказал. Я, конечно, тоже окна с девочками заклеивала, но сама по себе, а не потому, что он велел. Мне он тогда вообще сказал: «А ты, Алиса, можешь идти домой. Я знаю, что без уважительной причины ты бы не стала пропускать».
Вот и сейчас директор говорил очень сурово, пока не подошел ближе и не увидел нас.
– Я спрашиваю, почему не на уроке?! О… Алиса… А почему ты здесь? – тут же смягчился он.
– Выгнали, – тихо ответила я, чувствуя, как от стыда щеки и даже уши становятся пунцовыми.
– Выгнали?! – изумился Александр Маркович. – Кто? И за что?
– С географии. Я опоздала…
– Опоздала… Что-то случилось?
– Да нет, ничего, просто папа долго не мог машину завести…
– Понятно. Что ж, бывает. Но надо было сразу ко мне зайти. Ну, ладно, я поговорю с Валентиной Матвеевной.
– Не надо, – пролепетала я. Но он уже не слушал. Он переключился на Андрея.
– А ты у нас… новенький? Кузьминский, так? – и вперился в Андрея таким взглядом, словно тот ему чем-то серьезно насолил. – А ты почему тут болтаешься?
– Меня тоже выгнали.
– Вот как. Что уже успел натворить? – нахмурился Александр Маркович.
– Ничего. Опоздал, – пожал плечами Андрей.
– Ничего? То есть опоздание у тебя – это ничего? Подумаешь, ерунда какая, да? А я ведь не хотел тебя принимать, да вот Зоя Ивановна упросила. Не смог ей отказать. А ты подводишь ее. Имей в виду, Кузьминский, будут от учителей на тебя жалобы – я терпеть не стану. Исключу. У меня с такими, как ты, разговор короткий.
– С какими такими? – спросил Андрей. Вполне спокойно спросил, без грубости. Но Александр Маркович вспыхнул, моментально побагровев.
– Ты мне еще поговори! – прикрикнул он, наставив на Андрея указательный палец. – Смотри – договоришься!
Сверкнув гневным взглядом, директор ушел.
Мне было неловко перед Андреем. Даже больше, чем тогда перед девочками. Но в отличие от них, он не обиделся. Посмотрел на меня и усмехнулся:
– Какой нервный.
– Не обращай внимания, он почти со всеми такой.
А потом прозвенел звонок, и школа быстро наполнилось гулом и суетой. На перемене я показала Андрею все наши самые главные места: стенд с расписанием, столовую, учительскую, кабинет директора, фонтанчик с водой, библиотеку.
За минуту до звонка мы поднялись в кабинет математики. Зашли в класс – и наши тотчас смолкли. Кто-то уставился на нас, кто-то, наоборот, отвел глаза. А некоторые многозначительно переглянулись.
– Что, Верник, уже успела с детдомовским снюхаться? – противным тоном спросила Анька Монакова.
Ее лучшая подружка Юляша Певнева тут же прыснула.
Я даже отвечать на эти глупости не стала. Как говорит моя Зоя – не стоит метать бисер перед кем попало. Только взглянула на обеих, как на дур, и села на свое место, к Русаковой. А Андрей прошел в самый конец класса, за последнюю парту.
Остальные ничего не говорили и не смеялись, но явственно чувствовалось, что относятся к нему плохо, будто он прокаженный какой-то. Я оглянулась и улыбнулась ему, как бы в знак поддержки. Он мне в ответ подмигнул, а потом вошла математичка.
– Ты что, с новеньким общаешься? Нафига? – нашептывала мне Лера, – Он же…
– Русакова! – одернула ее Клара Федоровна. – Я объясняю сложную теорему, а у тебя рот не закрывается. Ты всё у нас знаешь? Может, тогда вместо меня урок проведешь?
– Извините, – пробормотала Лера и больше до самой перемены не проронила ни слова. Зато позже насела…
Третьим и четвертым у нас были труды. У парней в этом году ввели автодело, и они занимались в новом корпусе. А мы, как обычно, шили. Точнее, пока еще учились строить выкройку брючного костюма. И все время, что я кружила с линейкой и карандашом вокруг своей парты, на которой была разложена миллиметровка, вычерчивая по замерам линии, Лера потихоньку капала мне на мозги.
В конце концов мое терпение лопнуло.
– Да что ты ко мне пристала? С кем хочу, с тем и общаюсь. И вообще, ну что с того, что он из детдома? Андрей – хороший. Очень хороший.
– Я пристала? Ну, знаешь, могу и отстать, – обиделась Лера. – Я тебе вообще-то добра желала. Чтобы над тобой не смеялись.
– Ну и пусть смеются. Дуракам всегда смешно.
– Всё с тобой ясно.
Русакова отошла от меня на пару шагов, затем вернулась и добавила:
– Между прочим, твой хороший Андрей обокрал Анькину бабушку, которая за него же еще и просила. Ее предки подарили на день рождения деньги в конверте, Монакова ей их завезла. Оставила конверт в серванте и ушла. А там он был. У Зои Ивановны дома. А когда ушел – конверт пропал.
– Это Монакова рассказала?
– Да.
– Верь ей больше, она и не такое расскажет.
– Да все знают, что детдомовские дикие и воруют! Ходят стаей и обчищают. Вот спроси на рынке, там все про них говорят. Или у своего отца поинтересуйся. Они и шапки зимой срывают, и в автобусе сумки режут, и сады обдирают. Мою тетю прошлой весной они раздели и всё забрали. Они вообще безбашенные. Дикари. И вши у них, у каждого первого… И вши, и лишаи. Никто же за ними не следит.
– Андрей не такой, – упрямо повторила я. – Он тебе не вор.
Русакова только укоризненно покачала головой.
– Ты-то откуда знаешь, какой он? Впрочем, твое дело.
Она наконец отстала, но настроение у меня испортилось. Я еле дождалась перемену. И со звонком устремилась в фойе – мы там с Андреем договорились встретиться после четвертого урока и вместе пойти в столовую.
Однако его не было.
Прошло пять минут, десять… Я стояла посреди фойе и вертелась по сторонам.
Где же он? Скоро ведь урок начнется.
Мимо прошли наши парни, уже из столовой.
– Мальчишки, вы Андрея Кузьминского не видели?
– Нет, – сподобился ответить один Сухарев. – В столовке его не было.
Пантелеев ткнул его локтем в бок и что-то тихо сказал. Другие тоже как будто цыкнули на Женьку. А Остапчук при этом бросил на меня быстрый, вороватый взгляд.
Я не понимала, что происходит, но внутри противно скреблось.
Вскоре прозвенел звонок, коридоры опустели. А я всё стояла. Потом прошлась туда-сюда, даже сходила в новый корпус, где у парней было автодело. Но там уже занимался одиннадцатый «Б». Поднялась на физику, но и там его не оказалось.
Высидеть урок до конца я не смогла. Дурное предчувствие не давало покоя.
Тут Сухарев отпросился выйти. И я выскочила следом. Догнала его возле мужского туалета.
– Женька, стой! Скажи, где Андрей Кузьминский?
– А я что, пасу его? – огрызнулся Сухарев. Но я видела по глазам – он что-то знает. Просто говорить почему-то не хочет.
– Пожалуйста, скажи!
– Ага, а меня потом треплом будут звать.
– Кто?
– Никто! Все! Че пристала? – психовал Сухарев. – Дай пройти!
– Что он вам сделал? За что вы так с ним? – чуть не плакала я.
– А при чем тут мы?
Он заскочил в туалет. Через пару минут вышел.
– Блин, Верник, ты все еще тут, – скривился Сухарев. – Ладно, только не реви. И это… я тебе ничего не говорил, поняла?
Я кивнула.
– За школой они. Паша Кемалов со своими заловил его после автодела. Он с него бабки хотел стрясти за прописку. Еще вчера и позавчера. Ну и сегодня тоже подвалил. А Кузьминский послал его. Паша сказал, что будут, значит, его сами прописывать. Ну и вот… А нам сказали молчать.