27
После третьего урока на перемене пацаны придумали устроить состязание по армрестлингу. Стали уговаривать Андрея, он почему-то сначала не хотел. Но потом согласился и влегкую сделал всех. Даже Вовку Остапчука, который всегда считался у нас самым спортивным и был намного крупнее Андрея. Остапчук расстроился, заявил, что он просто сегодня не в форме, руку потянул, но наши его только обсмеяли.
– Андрюха, ну ты терминатор! – воскликнул Цыбин. – На тебе можно бабки зарабатывать как на тотализаторе.
Я не слышала, что ответил Андрей. Вокруг его парты столпилось полкласса, и все галдели. Только со звонком разбрелись.
– Пацаны как дети малые, – снисходительно фыркала Лера Русакова. А я ей даже ответить не могла, у меня внутри все горело.
Весь день Андрей не замечал меня. И это просто убивало.
Я так расстраивалась, что едва понимала на уроках объяснения учителей, а самостоятельную по физике вообще запорола. Не сделала ни одного задания и сдала практически пустой лист. Всё думала, почему он так со мной? Может, не нашел мою записку? Я же впопыхах сунула ее в первый попавшийся учебник куда-то посередине. Или, может, он так во мне разочаровался, что я ему уже просто разонравилась?
Я дошла до такого отчаяния, что уже готова была наплевать и на гордость, и на папин наказ – решила подсесть к нему в столовой и попросить прощения. Но и это не удалось. Вместе с Андреем сели наши парни и весь обед болтали с ним о чем-то, время от времени взрываясь хохотом. Андрей тоже смеялся. А меня это еще сильнее ранило. Нет, я очень рада, что его перестали игнорировать, что общаются с ним. Просто мне без него так плохо, а ему вполне себе нормально, даже вон как весело.
Последним уроком у нас была химия. Химичка впустила нас в кабинет, а сама ушла в лаборантскую. Наши вяло переговаривались, как вдруг, буквально за минуту до звонка, в класс ввалился Паша Кемалов со своими шестерками.
– Здорово, ашки, – бросил он с кривой ухмылкой. – Где Сухарь? А-а, вот ты где.
Кемалов вразвалочку подошел к Женькиной парте, первой в третьем ряду. Мы все затихли, наблюдая за происходящим. Сухарев же явно занервничал.
– Встал, – велел ему Кемалов.
И Женька послушно поднялся.
– Бабло принес? Чё зыришь? Плохо понял, что тебе вчера сказали?
Сухарев молчал, теребя здоровой рукой загнутый уголок тетради.
– Оглох? Гони бабло давай.
– У меня нет, – тихо ответил наконец.
– Это твои проблемы. Ты, сука, поцарапал нам своим сраным великом машину. И бамперу хана из-за тебя. Так что с тебя ремонт и моральная компенсация. Даю тебе два дня. Не будет бабла в понедельник – вешайся.
– Но… вы же… – заикаясь от страха, все же возразил Женька. – Вы же сами на меня наехали… это же вы меня… сбили меня…
– Ты охренел? Не мы тебя сбили, лошара ты тупой. А ты нам под колеса свалился на своем драндулете. Ты вообще не должен был там мельтешить, если ехали мы. Ты должен был свалить с нашей дороги нахрен.
– Но я… я и так ехал по обочине… а вы… там не я виноват был…
Паша аж лицом потемнел. Пару раз толкнул в плечо, потом схватил его за грудки, притянул к себе.
– Ты че, сука, совсем берега попутал? Ты че решил, что ты бессмертный? Ты – чмо вонючее, ты на кого тявкать вздумал? Или свой петушиный мозг вчера отбил совсем?
Женька аж побелел. А мы все опешили. Даже от Паши Кемалова такой вопиющей наглости не ожидали.
Вдруг мимо меня прошел Андрей и остановился возле них.
– Отпустил его.
Паша стрельнул в Андрея злым взглядом.
– А тебя, детдом, не учили, что лезть в чужие дела нехорошо и даже вредно для здоровья? Сиди, где сидел, пока тебя не спрашивали, – огрызнулся он, но Женьку выпустил.
Не знаю, во что бы вылился их спор, но тут прозвенел звонок и в кабинет забежала химичка. Увидела Кемалова и вэшек и затараторила:
– Так, всё, рассаживаемся быстро! О, одиннадцатый «В»! Что, одного урока вам не хватило? Решили присоединиться к одиннадцатому «А» и еще раз повторить материал? Нет? Тогда на выход!
– Короче, Сухарь, – процедил Паша угрожающе, – после этого урока жду тебя за школой. И попробуй только сбеги домой.
После этого все пятеро покинули кабинет, а Женька тяжело опустился на стул.
Весь урок я на него поглядывала, даже немного от своих переживаний отвлеклась. Жалко его стало. Видно было, что он сидел как на иголках. Бледнел, потел и трясся. И я его понимаю. И так, бедняга, пострадал, еще и предстоят теперь разборки с Кемаловым. А чем они заканчиваются – всем известно. Но Паша этот – зарвавшийся подонок! Это же надо – сбить человека и посметь еще требовать с него за это деньги! Просто неслыханно! Ни в какие ворота. А самое ужасное, что Женька никакого отпора дать ему не сможет…
Мне очень хотелось за него вступиться. Даже не потому, что мы раньше с ним, можно сказать, дружили. Просто такая наглость сама по себе меня до глубины души возмущает. Но чем я могу ему помочь? Нет, я, конечно, обязательно пожалуюсь папе, но что-то мне подсказывало, что он не станет вмешиваться. Он ведь не кого-то, а Кемаловых попросил Зою с рынка выгнать. Значит, у него с ними всё-таки какие-то делишки…
Когда прозвенел звонок с урока и все стали собираться, я обратилась к Сухареву, которого от страха уже мутило и на которого даже смотреть было невыносимо.
– Женька, не ходи ты за школу.
Он посмотрел на меня больными глазами.
– Да как не пойти? – просипел.
– Да вот так. Ты не должен делать то, что тебе велит какой-то Паша.
Он мотнул головой.
– Так нельзя…
Я хотела возмутиться, мол, как это нельзя? Кто сказал такое? Но тут вдруг Андрей вышел вперед, к доске, и громко сказал:
– С Сухаревым за школу идем всем классом. Кому уж очень страшно, может прямо сейчас уйти.
Все растерялись, как-то замешкались. Парни переглянулись. Но никто не ушел, только Цыбин спросил:
– И че мы делать будем?
– Ничего, – усмехнулся Андрей. – Просто продемонстрируем, что мы своего не бросаем.
Наши мялись, особенно парни. Но тем не менее за Андреем пошли все. Даже Монакова. Впрочем, Женька все равно брел ни живой ни мертвый.
Когда мы пришли за школу, Кемалов со своими дружками был уже там. Но увидев нас в полном сборе, они впятером заметно опешили и растерялись. Паша тоже. У него даже голос дрогнул, когда он нам сказал:
– А это че за нафиг? Ашки, вы че сюда приперлись? У нас вообще-то разговор только к Сухому.
– А мы тоже послушаем, нам тоже интересно, – ответил за всех Андрей. – Ты говори, что хотел ему сказать, не стесняйся.
Паша психовал, беспомощно злился, но вид имел довольно жалкий, а его дружки и вовсе отчаянно трусили. Наверное, чтобы хоть как-то сохранить лицо, Кемалов выпалил:
– Ты, детдом, зря нарываешься, ой, зря. Я же тебя потом встречу.
Андрей на это только обезоруживающе улыбнулся. А затем сказал:
– Или я тебя встречу. Хотя зачем на потом откладывать? Давай прямо сейчас на месте всё и проясним. И на мой счет, и на его, – Андрей кивнул на Сухарева. – Вперед!
Андрей снял с запястья часы и убрал в карман. Паша оглянулся на своих шестерок, но те тоже как в рот воды набрали.
– Ну так что? – усмехнулся Андрей. – Есть что сказать, говори.
Кемалов дергался, играл желваками, но молчал. От его наглости и напора не осталось и следа.
– Я так понимаю, сказать тебе больше нечего и к нашему Евгению вопросов у тебя больше нет? Или я неправильно понимаю, и ты на самом деле просто зассал?
Андрей приблизился к Кемалову почти вплотную:
– Ну так что? Есть вопросы?
– Нет, – буркнул наконец Кемалов, испепеляя Андрея злющим взглядом.
– Значит, всё, расход и больше ты к нему не лезешь? И за слова свои отвечаешь?
– Я за свои слова всегда отвечаю, – зло процедил Паша, потом повернулся к вэшкам. – Всё, пацаны, уходим.