28

Как только вэшки скрылись из виду, наши сразу наперебой возбуждено загалдели:

– Андрюха, ты даешь! Ты и впрямь терминатор!

– Офигеть, как ты прижучил Кемалыча!

– Это было круто!

– А Паша-то очканул!

Наши обступили Андрея и смотрели на него с нескрываемым восторгом. Даже Лера Русакова больше не фыркала снисходительно. А другие девчонки и вовсе смотрели на него, как на кумира. Быстро же все забыли, как еще три дня назад носы от него воротили.

– А вы видели, видели, какие у вэшек рожи сделались, когда мы все подошли? Жидким, поди, обделались.

– Ага, и побежали штанишки стирать.

Андрей слушал молча, не разделяя всеобщую радость. Даже не улыбнулся. Словно для него эта победа ровным счетом ничего не значила. Так, пустяк какой-то, не стоящий внимания. С непроницаемым лицом он надел часы на запястье, потом повернулся к Сухареву и спросил:

– Ну, ты как? Полегчало? Если вдруг что – говори сразу мне.

Женька кивнул несколько раз.

– Спасибо, – поблагодарил он. – Правда, спасибо тебе.

– Андрюха у нас вообще красавчик, – приобнял его за плечи Цыбин. – Э! Народ! Может, по такому случаю всем классом куда-нибудь сходим? В кино? Кто знает, что идет? Или в Стекляшку?

Наши еще больше воодушевились.

– Можно в Тетрис пойти, – предложил Пантелеев. – Там теперь еще и кафеха есть.

– А че? Пойдемте! – подхватили парни.

Тетрис – это игровой клуб в подвале дома культуры. Вдоль стен стоит несколько столов с цветными телевизорами и игровыми приставками. Платишь за час и рубишься в какой-нибудь Супер Марио.

Наши мальчишки частенько ходят туда играть. А у меня с этим Тетрисом связаны не самые приятные воспоминания. Года три назад, когда он только открылся, все наши туда ломились в ажиотаже как ненормальные. Один раз даже решили сбежать с последнего урока, с биологии, чтобы поиграть. А я отказалась. Так на меня всем скопом наседали.

– Ну, Алиса! Ну, ты чего? Еленушка все равно жаловаться никому не станет, еще и обрадуется. Пойдем!

– Ну идите, а я останусь, – упрямилась я. Если честно, сама не знаю, почему. Наверное, это синдром отличницы. Я ведь прежде ни разу уроки не пропускала, ну если только по болезни. – Я вас не выдам. Скажу, что не знаю, где все.

– Нет уж, если сбегать, то всем классом!

– Нет, я сбегать не буду.

– Вот ты Верник – зануда. Ни себе, ни людям!

– Выслужиться хочет, – скривилась Монакова.

– Алис, ну правда, нафига тебе эта биология сдалась? Скукотища. Пойдем лучше поиграем, – даже Лера Русакова меня уговаривала. – Это же так интересно.

– Да что там интересного? – совершенно искренне удивилась я. – У меня дома есть такая приставка. Ничего особенного.

Это правда. Папа мне эту приставку привез из Москвы, так она и пылится до сих пор без дела. Просто я не любитель компьютерных игр. Но наши все решили, что я выпендриваюсь. Даже Лера посмотрела на меня с осуждением. Все ушли, а я высидела биологию. А на следующий день со мной никто не разговаривал.

Две недели меня тогда игнорировали. Только Лера и Сухарев со мной здоровались и мало-мальски общались. И то как-то конфузились. Остальные вообще в упор не замечали. Я делала вид, что мне все равно, но на самом деле очень страдала.

– Ну что, в Тетрис? Андрюха, идем?

Пока он не двинулся с места, все стояли, ждали. Как только пошел он – все тут же потянулись за ним. Как стадо какое-то. Или, может, это я сегодня такая противная и злая от обиды.

Я в одиночестве плелась позади. Уже во дворе школы Лера оглянулась и позвала меня:

– Алис, ну ты идешь? Ты с нами?

Я покачала головой.

– Ты че, Лерка, забыла? – хмыкнула Монакова. – У нее же свой тетрис дома есть. Нафига ей с нами.

Наши тут же припомнили тот случай. Давай сыпать остротами и смеяться. Одной большой и дружной толпой они вышли за ворота. А я осталась. Андрей тоже ушел с ними. Даже не оглянулся ни разу…

Во дворе почти никого не было, и я немного всплакнула, пока дожидалась папу.

***

Всю субботу я загружала себя домашкой. Точнее, старалась. Чтобы поменьше думать об Андрее и поменьше страдать. Получалось, конечно, так себе. Но хотя бы отрывок из поэмы Блока «Двенадцать» выучила наизусть. В понедельник должны будут спрашивать.

Однако к вечеру субботы я приободрилась. Завтра ведь мы с папой поедем к Зое! Я так этого ждала, так об этом мечтала. Заранее приготовила всё, что хотела ей передать: ракушки, которые привезла с Крыма, ее фотоальбом и часы, браслет, пусть и самодельный, но милый. Выпотрошила свою копилку. Папа, конечно, даст Зое денег, но лишними все равно не будут.

А в воскресенье я разбудила папу ни свет ни заря. Он выторговал у меня еще пару часов поспать. Так я будто на иголках сидела, пока ждала, когда он встанет. Так не терпелось скорее увидеться с Зоей. Я представляла себе, как они помирятся, как она вернется домой и мы заживем!

Папа тоже второй раз проснулся уже в хорошем настроении. По пути остановился у кондитерской. Спросил меня:

– Доча, ты не знаешь, какой торт Зоя любит? Хочу к чаю купить.

– Птичье молоко.

Папа ушел, через пять минут вернулся с коробкой, перетянутой веревочкой. Поставил ее на пассажирское сиденье, и мы поехали.

Всю дорогу у меня колотилось сердце, а когда наконец добрались до этих Березников, вообще чуть не выпрыгивало. Папа на удивление быстро сориентировался и подъехал к нужному дому. Посигналил. Я хотела выскочить из машины, но он велел остаться и ждать, пока сам не скажет, что уже можно.

Вот показалась моя Зоя. У меня аж в груди защемило. Она выглядела еще хуже, чем на рынке. В каких-то грязных сапожищах, в старом страшном халате. И с виду вся измученная. Я дернулась к ней, но папа тут же пресек:

– Сиди!

И вышел к ней навстречу первым. Спустя пару минут я снова приоткрыла дверь, подумала, может, забыл он про меня? Но папа только раздраженно махнул рукой, мол, жди. А потом случилось страшное…

Они стали о чем-то спорить, я не слышала. И вдруг папа ударил Зою по лицу. Я вскрикнула, выбежала из машины. Казалось, это какое-то безумие. Или дурной сон.

Папа орал и на меня, и на Зою. Затем сел в машину и мне приказал. Я лишь успела в последний момент отдать свой сверток.

Всю дорогу я плакала, а он на меня покрикивал.

– Что ты ревешь? Ну что ты ревешь? – негодовал он. – Твоя сестра сама виновата! Я пошел на примирение! Я! Первый сделал шаг навстречу. Готов был ее простить и всё забыть. Готов был помочь. А она! Ушат грязи на меня вылила! Родного отца оскорбила!

Не знаю, как я выдержала этот проклятый день. Все мечты рухнули, все надежды…

Я рыдала, запершись в комнате. А папа ушел к соседу, Ивану Федоровичу, и пил там с ним допоздна.

Ночью мне снились кошмары, я даже вскрикивала и от собственного голоса просыпалась. И наутро ехала в школу как больная. Так наревелась накануне, что веки воспалились, опухли и покраснели. А на душе было так тяжко, будто грудь плитой каменной придавило.

Папа тоже был угрюмый и неразговорчивый. Молчком высадил меня у школы и уехал. А мне так плохо было, что я шла и ноги подгибались.

В гардеробе сдала куртку, поднялась в класс, с надеждой бросила взгляд на последнюю парту первого ряда. Андрей уже был на месте.

Я так сильно на него смотрела! Я кричала ему мысленно. Сейчас, как никогда, я нуждалась в нем, в его внимании. Но он опять меня не замечал! А теперь еще и рядом с ним крутились девчонки. Что-то ему рассказывали. А он, откинувшись на спинку стула и заложив руки за голову, с улыбкой их слушал.

Стало совсем невмоготу. Я, как раненая, опустилась на свой стул и уронила голову на вытянутые руки.

– Алиса, что с тобой? Заболела? Или не выспалась? – тормошила меня Лера.

– Угу, – промычала я.

Я сделала над собой усилие и поднялась. Села прямо.

– А мы вчера так здорово сходили в Тетрис. Зря ты с нами не пошла.

Я кивнула – на большее меня не хватило. От ее слов стало еще горше. Вот бы забыться глубоким сном и ничего не чувствовать, и не просыпаться, пока всё плохое не кончится.

И вдруг за спиной я услышала голос Машки Чистюк.

– Андрей, а что ты один-то сидишь? Садись ко мне? Ну или давай я к тебе пересяду? Ты не против.

У меня внутри все застыло в напряжении.

И тут он ответил:

– Садись, конечно.

А меня будто обожгло. Я быстро смахнула слезинку, пока никто не увидел.

На литературе Людмила Николаевна, как и грозилась накануне, спрашивала у нас отрывок наизусть. Обещала сейчас спросить только пятерых, а остальным придется остаться сдавать после уроков.

Первой она вызвала меня.

Я вышла к доске. Глядя в окно, произнесла:

– Александр Александрович Блок. Поэма «Двенадцать».

Людмила Николаевна удовлетворенно кивнула.

Начала я громко, с выражением, с чувством. Даже с каким-то, наверное, надрывом. Потому что плохо было на душе. Но русичке очень нравилось. Она аж развернулась ко мне всем корпусом и в такт опять кивала.

А потом я зачем-то взглянула на Андрея.

Он не смотрел на меня, не слушал, как я рассказываю стихи. Он слушал только Чистюк. Она, наклонившись близко-близко, шептала ему в самое ухо. А он улыбался и тоже ей что-то отвечал.

– Ну, давай дальше, Алиса, – услышала я вдруг голос Людмилы Николаевны.

Оказывается, я прервалась. Замолкла на полуслове.

Я посмотрела растерянно на русичку. Лера со своего места стала шепотом мне подсказывать. А я не могла ни звука больше выдавить из себя. Я всё забыла. Я растеряла все мысли. Меня как будто под дых ударили.

– А это кто? – начала подсказывать мне теперь уже и сама русичка. – Длинные волосы… Ну, что же ты? Так хорошо начала… Пока поставлю тебе точку в журнале. В другой раз ответишь. Садись, Алиса.

На деревянных ногах я вернулась на место. И тут же услышала смешок Чистюк.

– Кузьминский, чем ты так Чистюк развеселил? Может, и нас повеселишь?

Андрей не успел ей ответить, потому что я подняла руку и, не дожидаясь, пока она спросит, выпалила:

– Людмила Николаевна, можно выйти?

– Ну, выйди, – слегка обескураженно ответила она.

Я схватила сумку, учебник и устремилась к дверям.

– Э-э… Алиса, ты совсем, что ли, уходишь? Почему с вещами? – бросила она мне в спину.

Но я, не в силах ей ответить, пулей вылетела из класса.