29

Не знаю, как я пережила эту неделю. Каждый день – сплошная пытка. Ходила в школу как на каторгу. Потому что Андрей меня не замечал. Не разговаривал со мной, не смотрел в мою сторону. Со всеми общался, а со мной – нет. Словно я вообще не существую!

Один-единственный раз за всю неделю сказал мне «Привет», и то лишь потому, что мы с ним нос к носу столкнулись случайно в коридоре. Вру, не случайно. Его отправила математичка за журналом в учительскую, а я отпросилась выйти.

Я хотела подкараулить его и в лоб спросить, почему он так со мной. Я же всё ему в записке объяснила! Хотя теперь я думала, что Андрей уже просто ко мне охладел. Так сильно разочаровался в тот момент, а теперь всё, остыл, стал равнодушен. Так бывает. Я сама так разлюбила Шацкого в один миг, разочаровавшись в нем. И все же я бы хотела услышать это от него. Боялась, конечно, знала, что меня это очень ранит, но все равно хотела знать точно. Всё лучше, чем эти метания.

Я вышла из кабинета и со всех ног припустила за ним. Как раз вывернула из-за угла, когда он скрылся в учительской, а когда вышел с журналом, я шла ему навстречу.

Он удивился, увидев меня. Сморгнул и от неожиданности поздоровался:

– Привет.

Хотя это был уже третий урок!

– Привет, – ответила я. – Андрей, мы можем поговорить?

– О чем? – спросил уже холодно. Видать, успел прийти в себя.

– Почему ты со мной так?

– Как – так?

– Ты со мной даже не здороваешься!

– Я делаю ровно то, что ты просила.

– Нет! Я так не хочу.

– Потому что теперь общаться со мной больше не стыдно? – усмехнулся он.

И при этом так на меня посмотрел! Как будто я очень плохой человек, и ему даже стоять рядом со мной неприятно. Я аж отшатнулась. Даже не знала, что взглядом можно так больно ранить.

– Я ведь всё тебе объяснила! – воскликнула я.

Тут из учительской высунулась географичка.

– Что это за сходка? Что за галдеж тут устроили? У вас уроков нет?

Я развернулась и побежала в класс. А потом изнемогала весь урок. И этот, и следующий, и последний. Но на переменах было еще в тысячу раз хуже! Андрей за эти дни стал вдруг всеобщим любимчиком. Не только парни, но и наши девчонки теперь постоянно вокруг него собирались, кокетничали с ним напропалую, а Машка Чистюк так вообще от него не отлипала.

До того дошла, что придумала, будто после уроков ей надо ходить на дополнительные занятия по английскому в Химки. Чтобы с ним идти после школы. Мы с папой уже несколько раз обгоняли их на машине, когда он вез меня домой.

Никаким английским она ни с кем не занимается – мне Лера Русакова по секрету рассказала. Просто хочет с Андреем встречаться. Вот и таскается с ним в такую даль каждый день. Попрощается и обратно на автобусе. Наши уже ей говорят: твой Андрей. Я сама слышала.

И самое горькое, что он, похоже, не против.

Я даже не догадывалась, что я такая ревнивая, но, когда вижу их вместе, мне аж физически больно. Невыносимо! Будто я кислоты напилась, и она с шипением разъедает все мои внутренности.

***

В пятницу после шестого урока, когда все уже собирались уходить домой, Женька Сухарев развернулся к классу и громко сказал:

– Народ! Завтра у меня днюха. Приглашаю всех ко мне. К трем часам. Предки уедут.

Все сразу радостно загалдели. А Машка Чистюк заверещала:

– О, Андрей, давай тогда сейчас зайдем в универмаг в Химках?

– Давай, – ответил он.

Уже тише Женька обратился ко мне:

– Ты тоже приходи. Придешь?

Я пожала плечами. Поскорее схватила сумку и выскочила из класса, потому что не могла уже слышать голос этой Чистюк. Я так ее ненавидела, что самой страшно. Я даже к Монаковой такой жгучей ненависти никогда не испытывала, как к ней. Хотя раньше вполне нормально к Чистюк относилась. Даже хорошо.

Выбежала во двор, но папа еще не приехал. Пришлось стоять ждать у ворот. Спустя пару минут мимо меня прошла Монакова с Певневой.

– Что, Верник, карету ждешь? – хмыкнула она.

У меня даже ничего не шевельнулось внутри.

А спустя еще минуту из школы показались они. Андрей и Машка Чистюк.

Проходя мимо, он мазнул по мне мимолетным взглядом и кивнул. Даже не попрощался, а просто кивнул! А Чистюк спросила:

– Идешь завтра к Сухому?

– Не знаю, – стиснув зубы, процедила я.

– Ну ладно, чао, – она разулыбалась и махнула ручкой.

Каких сил мне стоило выдавить из себя ответную улыбку, кто бы только знал!

Мне было плохо всю пятницу. А в субботу с самого утра я маялась: пойти или нет. С одной стороны, снова видеть Андрея с Чистюк и мучиться. Зачем оно мне? Этой пытки мне и в школе хватает, уже внутри всё изболелось. А с другой – дома тоже плохо. Я ведь ни о чем думать не могу, кроме как о них. В неведении еще больше себя растравливаю.

Конец моим сомнениям положила Лера. Позвонила и уговорила пойти.

Времени оставалось мало, так что я даже толком не навела красоту. А надо было хоть бигуди вчера накрутить. Пошла почти так же, как в школу хожу. С высоким хвостом. Только костюм надела другой. Красные бананы и белоснежный джемпер. Папа из Венгрии два года назад привез.

К трем я, конечно, не успела. Пока дождалась автобуса, пока доехала до Киевского микрорайона, пока от остановки дошла до Сухарева. Была уже половина пятого.

Вручила Женьке подарок в прихожей, в ванной помыла руки и зашла в комнату, где сидели все наши. И тотчас пожалела о том, что приехала. Лучше бы дома осталась!

Все сидели вокруг стола, заставленного тарелками. А Андрей с Чистюк торчали на балконе.

Я их как увидела там, вдвоем, так у меня внутри всё опустилось. Я даже не сразу сообразила, что меня кто-то спрашивал, что мне положить.

– Ничего, – выдавила я несчастным голосом.

Потом они вернулись. Чистюк аж цвела вся. Да и Андрей улыбался.

– О, Алиска пришла, – заметила она меня. – Привет. Что так долго?

А мне было настолько плохо, что я даже ответить ей не смогла. Все силы уходили на то, чтобы не разреветься при всех.

Немного посижу и уйду, решила я. А потом, сегодня же, попрошу папу, чтобы перевел меня в другую школу. Пусть даже в третью, всё равно. А в нашу – больше никогда не пойду. И Андрей меня больше никогда не увидит.

Наши галдели, над чем-то то и дело хохотали. Одна я сидела как неживая. Ничего не ела, ни с кем не разговаривала, да и других не слушала. Только когда Цыбин вдруг гаркнул:

– Ну че, народ, кончай жрать! Давай сыгранем в карты? На раздевание!

– Фу, дурак, – фыркнули девчонки.

– Ну а че? Так же интереснее будет.

Он немного поуговаривал, но никто не захотел. Тогда он же предложил сыграть в бутылочку. И наши согласились. Расчистили стол. Женька принес пустую бутылку из-под пепси.

– Ну, кто первый попытает свое счастье? – спросил Цыбин.

– Именинник! – загалдели наши.

Женька густо-густо покраснел и отказался.

– Тогда пусть Андрюха начинает! – предложил кто-то, и все поддержали.

– Давай, раскрути хорошенько, по-снайперски, – сияя, сказала Машка Чистюк. – Ну, девочки, приготовились.

Андрей улыбнулся, привстал и крутанул бутылку.

– А че сразу девочки? – ляпнул Цыбин. – Может, щас на Сухого попадет или вон на Вована.

– Ага, на тебя! – огрызнулся Остапчук. Но все смеялись.

Бутылка, скользя по полированной столешнице, замедляла обороты, а потом вдруг остановилась на мне.

– Оу, – протянула Монакова.

А еще кто-то крякнул. Ну а Машка Чистюк досадливо причмокнула. А я запаниковала. Сердце скакнуло к горлу и забилось как безумное. К лицу хлынула вся кровь. Сглотнув, я подняла глаза на Андрея.

– Ну всё, Андрюха, давай целуй Алиску, – сказал Цыбин. – Алис, вставай, че сидишь?

И вдруг Андрей отчетливо и твердо произнес:

– Не буду.

Если бы меня сейчас кто-нибудь ударил по лицу, это и то не было бы так больно и унизительно, как его «не буду».

Даже наши все в первое мгновение замолкли ошарашенно.

– Э-э, – обескураженно промычал Цыбин. – Как это не буду? Почему?

– Вот так. Не хочу и не буду.

Монакова вдруг засмеялась.

А я не выдержала. Больше не смогла терпеть. Во мне что-то надломилось, и, всхлипнув, я выскочила из-за стола. Торопливо надела кроссовки и выбежала в подъезд.

Так неслась, что чуть не навернулась с лестницы. Остановилась на площадке между вторым и третьим этажом, в изнеможении уткнулась лбом в холодную пыльную стену и заплакала.

За спиной раздались шаги, и я зажала рот. Но меня все равно трясло, а из глаз катились слезы. И вдруг кто-то тронул меня за плечо.

– Алиса!

Это был он, Андрей.

Я не оборачивалась.

– Алиса, посмотри на меня.

Как я ни упиралась, он развернул меня к себе лицом. Я зажмурилась.

– Алиса, ну не плачь.

Я покачала головой.

– Не могу.

– Почему?

Он еще спрашивает!

– Ты меня так сильно обидел сейчас!

– Чем?

Я даже плакать перестала и воззрилась на него. Он и правда не понимает?

– Ты отказался меня поцеловать!

– Ты хотела, чтобы я тебя поцеловал? При всех? – искренне удивился Андрей, аж брови взметнул.

– Нет, но… – я запнулась, запуталась в словах, в мыслях. Взглянула на него беспомощно, чувствуя себя совершенно измученной.

Он тоже смотрел на меня. Прямо в глаза. Я заволновалась. Непроизвольно отклонилась назад и спиной коснулась стены. А он всё смотрел и смотрел, прямо-таки прожигал меня взглядом. Я слышала его учащенное дыхание, и к лицу стал подступать жар. А затем он вдруг порывисто склонился ко мне и, выдохнув, жадно впился в мои губы.