Глава 34
УЛЬЯНА
– Что? – уточняю на всякий случай, полностью развернувшись к брюнетке.
Может мне послышалось?
То, что я ее не знаю, нет никаких сомнений. И, кажется, даже вижу впервые, потому что, перебирая в памяти лица мамочек своих маленьких пациентов, ни одной похожей припомнить не могу. А на память я никогда не жаловалась.
И она – точно не студентка. Возраст не подходящий.
Незнакомка выглядит лет на семь, а то и больше, постарше нас с Лёлей. Хотя, может так сказывается наличие алкоголя в ее крови или слишком яркий, я бы даже сказала, чересчур агрессивный раскрас на ее лице.
– Я говорю… ты эта… – щелкает она пальцами, окидывая меня однозначно недобрым взглядом, – Пушкова Ульяна?
– Верно, – медленно киваю.
Добавлять, что фамилию после замужества сменила, не спешу. Эта информация сейчас явно лишняя, да и к делу, как понимаю, не относится.
– Так вот ты какая… гадюка подколодная! – выплевывает женщина, некрасиво приподнимая верхнюю губу и обнажая белые крупноватые зубы. – А с виду-то ангелочек ангелочком. Я тебя поэтому по фотке и узнала.
Новая информация никаких подсказок мне не дает.
Нахмурившись, решаю просто отойти в сторону и не связываться с той, кого я знать не знаю, и скорее всего больше никогда не увижу. Но в этот момент как раз на меня сзади налетает Оля.
– А вот и я, Ульчик! Всё в порядке, телефон со мной! Можем идти.
Подружка приобнимает меня сзади за талию, явно намереваясь подтолкнуть к лестнице, но замечает брюнетку и с привычной прямотой тут же уточняет…
– Это кто, Уль?
– Не знаю… – говорю, как есть, пожимая плечами.
Женщина в очередной раз презрительно фыркает.
– Ну откуда бы тебе меня знать?! – после чего наконец представляется. – Я – Даша Бурмистрова.
– Ого, – выдыхаем с Ивановой одновременно.
А представившаяся Бурмистровой дама ехидно добавляет:
– Да-да, Пушкова, я – та самая пострадавшая, которой ты, сикуха малолетняя, всю жизнь испортила!
– Я вам?
Удивление разыгрывать не приходится. Оно большими буквами проступает на моем лице. Впрочем, как и на лице Оли тоже.
– Погодите-ка, вы – жена Елисея Евгеньевича? – озвучивает она вслух наш общий вопрос.
– Бывшая жена! – звучит поправка, а следом едкое. – И всё благодаря твоей подружке!
Переглядываемся с Ивановой, понимая друг друга без слов. Доказывать агрессивной пьяной женщине, что та неправа, когда она явно нашла в моем лице виноватую и четко это вбила себе в голову – дохлый номер.
Но Лёля все же пытается.
– Вы ошибаетесь, Даша.
– Да что ты говоришь?! – выплевывает Бурмистрова, наступая. – Из-за этой дряни у меня теперь нет ни мужа, ни ребенка, ни уверенности в завтрашнем дне! Ничего нет! Она всё у меня отняла, оболгав Елисея. А я ошибаюсь?! Как бы не так!
– Да ваш Елисей сам кого хочешь оболжет! – фыркает Оля. – Или вы не в курсе, сколько девушек от него пострадало, пока он был начальником?
Брюнетка открывает рот, чтобы ответить, но я, зацепившись за то, что в ее словах меня поразило до глуби души, вмешиваюсь.
– Вы потеряли ребенка, Даша? Господи, мне очень и очень жаль! Примите мои самые искренние…
– Ты дура что ли? Или болезная? – перебивает меня Бурмистрова, хохотнув и в очередной раз скривив лицо. – Зачем мне спиногрыз, если его содержать больше не на что, да и нет смысла? Дядька-то богатенький от Елисея отвернулся и даже вмешиваться не стал, когда моего муженька, его племянничка, мало того, что осудили условно, так еще и отправили в какой-то Зажопинск на краю света работать за три рубля.
– Не поняла…
Хмурю брови и бросаю взгляд на Ольгу, которая тоже перестает что-то понимать.
– Да аборт Дашка сделала, чего неясного, девки?! – присоединяется к нашему разговору рыжая подружка этой самой Дашки. Тоже пребывающая подшофе, но хотя бы не агрессивная. – И развелась тоже она сама, чтобы не быть женой декабриста. Да, лапа моя?
– Сама, конечно, – фыркает Бурмистрова, посылая рыжей воздушный поцелуй. – Я не нанималась перебиваться с копейки на копейку и жить без благ большого города.
Услышанное поражает неимоверно. Снова переглядываюсь с Олькой, как и я приходящей к мысли, что пора бежать. Мы даже друг другу киваем, соображая одновременно.
Но оказывается, что Дарья, у которой настроение скачет то вверх, то вниз, вновь возвращается к своим претензиям.
– У меня всё было идеально. Муж – крутой врач, светило медицины, будущий ребенок, открывающий двери к деньгам Елисеевского богатого дядьки, достаток, какой мало кто видел… но ты, Пушкова, всё это уничтожила! Распахнула свой поганый рот и разрушила мою жизнь! Вернула к тому существованию, из которого я так удачно выбралась несколько лет назад… и даже извиниться не хочешь?! Да я тебя, знаешь, как ненавижу?! Знаешь?! А тех, кого я ненавижу…
На волне адреналиновой злости Бурмистрова замахивается, явно желая дать мне пощечину, но при этом делает шаг назад и… случайно оступается.
Во время разговора я сама не заметила, как мы поменялись с ней местами. Лестница, что была у меня за спиной теперь оказывается позади Дарьи. Ее каблук соскальзывает со ступеньки, а сама девушка начинает заваливаться назад.
Наверное, во мне срабатывает рефлекс, требующий спасать всех и в любой ситуации. Я рвусь вперед, чтобы ее задержать, уцепить за руку, но не учитываю ее и мои весовые категории.
Бурмистрова утягивает меня за собой.
Как пушинку.
И пусть мой полет оказывается коротким, я умудряюсь счесать ладони, а еще удариться о верхнюю ступеньку животом. Не очень сильно, но так, что выбивает дух…
Начавшееся во время поездки домой небольшое кровотечение я сначала воспринимаю, как начало месячных, и не придаю ему значения. Но когда уже дома спустя час крови становится слишком много, а боль не стихает, а принимается выкручивать внутренности, еду в больницу.
– Уль, всё будет хорошо. Только не паникуй, маленькая, – уговаривает меня Егор, держа все это время на руках.
Муж очень старается говорить и вести себя спокойно и выдержанно, но в глубине его глаз так и мелькает беспокойство.
К сожалению, прогноз Савранского не сбывается.
– Мне очень жаль, но вы потеряли ребенка, – вердикт врача обрушивается на голову подобно бетонной плите. – Срок был совсем маленький – три недели. Думаю, Ульяна Сергеевна, вы даже не подозревали о своем положении.
Сил кивнуть у меня нет, хотя доктор прав.
Он это понимает и кивает сам. После чего добавляет, явно надеясь успокоить:
– Три недели – очень опасный период во время беременности. Эмбрион в это время еще не успевает закрепиться в матке. И многочисленные внешние факторы могут нарушить процесс имплантации. Что и произошло.
Егор тянется к моей руке и сжимает ее, стремясь поддержать.
Но я себя не щажу.
– Это я во всем виновата… я одна, – шепчу, проклиная свою выходку с желанием помочь Бурмистровой.
А в следующую секунду перед глазами всё меркнет. Единственное, что пробивается до того, как полностью погружаюсь в холодную пустоту, это слова Егора.
– Родная, не кори себя. Не надо. Мы со всем справимся. Обязательно. Вместе.