Глава 65

Месяц спустя

Я перерываю ящики своего рабочего стола в поисках зонта. Я была уверена, что клала его сюда, но мне это, видимо, приснилось.

— Зараза… — шепчу я.

Дверь в кабинет Скотта открыта, внутри пусто. Это непривычное обстоятельство длится уже четыре дня.

Мой босс улетел в Штаты. У него недельный отпуск, он решил навестить семью, которую не видел шесть месяцев.

Ему это нужно, ведь Скотт продлил свой контракт еще на два года. Он вернется, и эта новость очень меня радует. Не из-за того, что она отменяет мои потенциальные собеседования, а потому что… мне очень нравятся анекдоты Беннетта.

Перспектива собеседования больше не мой триггер.

Как-то вдруг я поняла, что это событие из тех, которые пережить ничего не стоит. И провал, и успех. Все это очень. Легко. Пережить.

Это часть тех изменений, которые произошли со мной в последнее время, у меня появилась какая-то особенная уверенность в себе.

Даже не знаю, на чем она держится.

Она как выросший внутри меня стержень, некое самоуважение, которого я всегда сторонилась, а теперь…

Мне пришло в голову, что я много чего могу. И что очень много лет я себя недооценивала. Потому что… наказывала…

В груди поднимается осадок, он портит мне настроение.

Я теперь смотрю на людей через особый фильтр: в ожидании худшего. Это очень не нравится Леону, но урок, который я получила, был слишком эффективным.

— Твое отношение к людям нормальное. Оно здоровое, — сказал Золотов. — Если ты решила использовать полученный опыт, то не своди его к обыкновенному цинизму. Цинизм — это не про тебя.

— А что про меня?

— Ты избавилась от наивности. По-моему, этого достаточно. Не перегибай.

Я разозлилась.

Мои мысли были слишком живыми, чтобы позволить ему вот так меня отчитывать. И хоть я сама поделилась с ним мыслями, все равно разозлилась.

Мы поссорились, а потом помирились. Как ни странно, мириться нам гораздо проще, чем ссориться: Золотову ничего не стоит сказать мне «прости», для меня это так же, а ссоры у нас случаются крайне редко.

Я до конца не знаю, какую сторону принял мой разум — светлую или темную, я все еще пытаюсь разобраться в себе, а тот осадок, который так противно шевелится в груди, я теперь вижу на дне своих глаз.

Всегда, когда смотрю в зеркало.

Это моя отметина. Я не пытаюсь с ней бороться, не до этого. Слишком много всего происходит…

Капли дождя уже стучат по стеклу, и стучат с треском.

Я забираю с вешалки плащ и одеваюсь, видя в отражении тот самый свой взгляд. Им же я встречаю Ульяну, когда она заходит в лифт на втором этаже.

Я смотрю на нее прямо, эту прямоту обеспечил стержень, который жизнь вколотила в мой позвоночник.

Я встречаю Ульяну не в первый раз, и мне не приходило в голову искусственно ее избегать. Я бы не стала этого делать и до того, как узнала обстоятельства своего прошлого. Еще в тот день, когда решила остаться в «Миле», я свое прошлое приняла, а теперь эти обстоятельства не секрет, в том числе для Ульяны.

Леон общался с Алексеем Французом, так что все его друзья в курсе. В курсе того, «кто такой» Антон Шаталов, и остального. Всего, за исключением того, где можно найти Ингу. Никакой информации о ней Леон не давал.

Не думаю, что для кого-то из них подробности моего участия в тех событиях являются чем-то важным, почвы для размышлений у них и так выше крыши. Для бывшей Золотова это уж точно ничего не меняет — каждый раз, когда мы встречаемся, ее губы превращаются в нитку.

Это ничего не значит для меня. Мне было бы все равно, даже если бы никто не знал, что вся моя вина сводится к дерьмовой реакции на алкоголь. Мне достаточно того, что это знаю я и знает Леон.

Для нас это всегда была… только наша с ним история.

Я позволяю бывшей Золотова выйти из лифта первой. Гружу приложение такси, видя за стеклом центральных дверей все тот же дождь.

Он дорожками стекает по стеклу, минуту я просто смотрю на них, застыв перед панорамной стеной.

— Алиса…

Обернувшись, я вижу лицо Макса.

Оно заросло щетиной, почти бородой.

Высоцкий смотрит в мои глаза так тяжело, словно видит мои изменения, мой осадок.

В нем тоже есть изменения: он слишком серьезен. Немного неузнаваем. Сжатые челюсти, слишком наполненный взгляд. Не весельем, нет.

— Есть минута? — спрашивает Макс.

— Да, — отвечаю я.

Мы давно не виделись. Больше месяца. У него был отпуск, а потом… просто не довелось.

Он тоже смотрит на капли, прежде чем сказать:

— Я съехал.

Я хмурюсь, в груди возникает тяжесть.

— Что? — спрашиваю я.

— Она рассказала мне, что сделала…

Макс проводит по волосам рукой.

— Я думал, она такая из-за токсикоза. Подавленная. Но она все рассказала.

— Макс…

Мотнув головой, он просит меня помолчать.

— Знаешь, я всегда понимал, что Инга не подарок. Я отчаянный. Запал, еще когда она в первый раз меня отшила. В универе. А подкатил, потому что с первого взгляда залип. Она меня как щенка пинала, а я позволял. Влюбился сильно, сам виноват. Когда снова встретились, опять залип, только уже по-взрослому — без соплей и слюней. Я ее теперь хорошо знаю, характер ее знаю. С людьми она никогда не считалась, я бы сказал, что в этом плане ее заносит. Я это принял, но поступок ее… даже у меня в голове не укладывается. Я с ней рядом не могу находиться. Я съехал две недели назад. Мы пока живем отдельно.

На эту новость я откликаюсь внутренним протестом. Меня выбрасывает из летаргического состояния, вышвыривает.

— Что значит «пока»? — спрашиваю я с тревогой.

— Не знаю… — пожимает Макс плечом. — Пока… я не загадываю. Наверное, навсегда. Я это не могу преодолеть. Я живу по другим принципам. Я этого принять не могу. Она перешла черту.

— Она беременна, — возражаю я. — Твоим ребенком.

— Мне его уже жалко, — отвечает Макс, стукнув кулаком по стеклу. — Чему она будет его учить? Дерьму, которое у нее в голове?

— Инга будет его любить. Потому что она любит тебя.

— Она сука. Я не понимал какая, когда просил ее за меня выйти.

Вместо того, чтобы согласиться, его слова я ощущаю как пощечины. Несмотря на то, что сама вычеркнула Ингу из своей жизни, я не могу их принять.

Несмотря на то, что никогда не смогу забыть ее поступок, боль у нас одна на двоих, и сейчас внутри все переворачивается, потому что происходящее кажется мне неправильным.

Во всем этом дерьме есть что-то настоящее, и оно у меня на языке:

— Инга готова меняться ради тебя. Рядом с тобой она стала лучшей своей версией. Потому что уважает тебя и любит. Тебя! Пусть ей на весь мир плевать, но ей не плевать на тебя. На то, что ты о ней думаешь, как ты на нее смотришь. Она хочет быть лучше ради тебя! Ты ее любил? Думал, она нужна тебе? Нет, это ты нужен ей.

Я чувствую, как разгоняется в моей душе знакомый маятник. За этот месяц он так и не оставил меня в покое. Он не оставит никогда, если все будет вот так… неправильно!

— Она исправила то, что натворила. Как могла. Я думаю, Инга сделала это, потому что задалась тем же вопросом: чему она будет учить своего ребенка? И она хочет учить его хорошему. Вот что важно, а ты… либо любишь ее, либо нет. Если нет, то лучше уходи и не возвращайся. Время… лечит.

Макс еще сильнее сжимает зубы, еще сильнее полощет меня взглядом.

— Она твоей дружбы недостойна, — хрипло произносит Высоцкий.

— Я тоже не святая, — говорю ему. — Я сказала все это не для нее, а для себя.

Я ухожу, шагнув под дождь, потому что вижу машину такси, которую вызвала. И в душе я точно знаю, что соврала, — я сказала это ради нее. Я сделала это для Инги.

Потому что не могла иначе.

Это доказательство того, что пусть я потеряла свою наивность, но в этот раз я не потеряла себя. Благодаря этому открытию я сажусь в машину с ощущением невообразимого облегчения…