2. Петух

Лёша и в восемнадцать был на редкость симпатичным парнем, но сейчас его зрелая красота сражала наповал. Высветленные талантливым мастером волосы, идеальная кожа, тронутая южным загаром, изумительного рисунка губы — полные, гладкие, изогнутые в лёгкой улыбке. А одежда? О, Настя научилась разбираться в статусе потенциальных покупателей и легко отличала дорогую одежду от дешёвой. У Лёши была очень дорогая. На руках — часы с бриллиантами. Про обувь и говорить нечего: эти серые туфли из кожи страуса стоили как полугодовой бюджет всей Настиной семьи, включая мамину пенсию.

А Денис, сын этого богача, выпрашивал модные кроссовки за восемнадцать тысяч, и Настя постоянно ему отказывала. Откуда у продавщицы обувного магазина такие суммы? Она покупала сыну обновки на распродажах, причём ждала скидок не меньше пятидесяти процентов. Да она всё покупала на распродажах, даже колбасу и прокладки!

Блестящий внешний облик Лёши заставил её остро ощутить собственную нищету и убогость. Настя прижалась спиной к холодной стене и неприветливо спросила:

— Чего тебе надо, Лёша? Тринадцать лет не вспоминал, а тут вдруг вспомнил.

Они стояли в туалете, совмещённом с душевой кабинкой и кладовкой, — подсобное помещение для сотрудников бизнес-центра. Горел лишь неяркий светильник у зеркала. Пахло хлоркой и каким-то ядрёным антисептиком. Лёша опёрся задом на умывальник, не делая попыток приблизиться к Насте.

— Хотел попросить прощения, — ответил он.

Она горько усмехнулась:

— Вот так просто, да? Ты попросишь прощения, я тебя прощу — и ты снова пропадёшь на годы? А через пятьдесят лет позвонишь и предложишь встретиться в привокзальном туалете? Таков твой план?

В ней поднималась разъедающая злоба. Если бы Лёша выглядел как прежде, — скромным ботаником-зубрилой с дешёвым рюкзачком за плечами, — она бы отнеслась к нему мягче. А если бы он опустился на социальное дно и превратился в бомжа-бывшего зэка, она бы его пожалела. Но к этому чужому холёному юноше (на вид ему было не больше двадцати пяти лет) никаких добрых чувств она не испытывала. Он бросил её — отшвырнул, как ненужную ветошь, и забыл на долгие годы. Юную, беспомощную, беременную.

Лёша улыбнулся, и на мгновение прежний мальчишка проглянул сквозь облик самоуверенного блондина в ботинках за две тысячи долларов. Сердце сжалось от воспоминаний. Того мальчика она до сих пор любила.

— Я больше никогда тебя не потревожу! Сегодня первый и последний раз, можешь мне поверить.

Это прозвучало так искренне, что она сразу ему поверила. И улыбался он непритворно.

— Зачем ты меня позвал? — спросила она без агрессии.

Он выудил из кармана что-то маленькое, металлическое и протянул на вытянутой руке. Ключ.

— Что это?

— Ключ от дедушкиного гаража.

— Зачем он мне?

— Разберёшься, — просто сказал он, доставая серебряный портсигар.

Там лежала одна-единственная самокрутка. Лёша раскурил её и спросил у Насти:

— Будешь?

Она вздохнула:

— Тебя судили за хранение наркотиков, а ты носишь в кармане траву и куришь где попало. Ты вообще нормальный?

— Это последняя. Правда последняя.

— Ладно, давай, — сказала она, кинув ключ в сумочку. — Что в гараже?

— Увидишь. После смерти деда я там перестроил кое-что, — он задержал дыхание, выпустил тонкую струю дыма в потолок, — и в самом гараже, и в подвале.

— Девушек в бункер водил?

— Нет, ни разу. Я там оставил кое-что для тебя. — Он сделал небольшую паузу, словно собирался с духом, и добавил: — И для Дениса.

Она поперхнулась затяжкой:

— Ты знаешь про него?

— Конечно, знаю. С самого начала знал. Я… следил за вами, — признался он.

— Тогда почему не появлялся в нашей жизни?

— Потому что не мог.

Травка ослабила тугой узел в груди. Настя передала сигарету Лёше, он аккуратно взял её, стараясь не соприкоснуться пальцами. Настя заметила этот маневр, кольнула обида. Как будто она прокажённая! Или у Лёши появилась женщина, которой он хранил железобетонную верность, исключавшую даже невинное прикосновение?

— Ты женат? — спросила она.

Он покачал головой:

— Не женат и никогда не был.

— Тогда мог хотя бы позвонить.

— Не мог, Настя. Ни позвонить, ни приехать, ни написать.

— И что же тебе мешало? Учёба в самом престижном учебном заведении? Новый статус? Место в списке Форбс к тридцати годам?

— Официально меня там нет.

— А неофициально?

Он кивнул:

— Есть.

Она так и думала.

— Всё с тобой понятно. Элитное образование, богатство, положение в обществе — ты осуществил все свои мечты. Поздравляю! А я оказалась на обочине, но кого это волнует? Я и раньше была тебе не пара, а сейчас и подавно. Ты, наверное, встречаешься с дочками нефтяных магнатов, моделями и кинозвёздами. Зачем тебе я? Зачем тебе наш сын?

Он пристально смотрел на неё своими зелёными глазами, но она не могла прочитать его мысли.

— Перечисляя мои достижения, ты забыла упомянуть зону, — сказал он, и Настя осеклась. — Два года в исправительной колонии за убийство, которого я не совершал.

— Тебя же реабилитировали… Твоя жизнь не разрушилась, ты смог добиться всего, чего хотел.

Он затушил окурок в раковине и провёл ладонью по лицу, будто снимал налипшую паутину.

— Всё не так просто, Настя. Я не встречаюсь с дочками олигархов или моделями. Я вообще с девушками не встречаюсь. Ты — единственная женщина, которую я любил и с которой был близок. Других нет и уже не будет.

— Почему? — спросила Настя.

И тут же её пронзила догадка. Могла бы догадаться раньше, если бы обида не застилала глаза. Нормальный мужчина так выглядеть не мог: отполированные до блеска ногти, инъекции филлеров в лоб и носогубки, профессионально уложенная причёска. Даже миллионеры не вливали столько в свою внешность, если не зарабатывали на ней. А Лёша явно зарабатывал не внешностью, а головой.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ты… гей?

— О нет! Гей — это мужчина, которому нравится заниматься сексом с мужчинами. А мне не нравится. Я ненавижу это! Каждый раз, когда я ложусь в постель с мужчиной, мне хочется удавиться, даже если я кончаю. Следовательно я не гей.

Настя ощутила, как закружилась голова и подкатила тошнота.

— А кто ты тогда?

— Я петух. Опущенный. Пробитый пидор. Любой, кто ко мне прикоснётся, считается зашкваренным. Печа был прав, от этого нельзя отмыться. Я останусь петухом до самой смерти.

— Что ты несёшь?! — закричала Настя. — Все эти дебильные зоновские правила не работают на воле! Я не знаю, что они с тобой сделали, но ты не петух! Ты жертва! У тебя психическая травма. Ты должен пойти к психологу, всё ему рассказать и проработать свою травму. Ты нормальный! Ты не обязан одеваться как гей, красить ногти и спать с мужиками! Это было в прошлом, а сейчас ты свободен!

— Вообще-то обязан, — тихо сказал Лёша. — Он нанял лучшего адвоката и добился, чтобы моё дело вернули на доследование. По своим каналам нашёл убийцу и сдал его ментам. Это благодаря ему меня оправдали. Он помог мне поступить в школу бизнеса и оплачивал проживание в Лондоне. Я кругом ему должен. Я принадлежу ему со всеми потрохами. Если я попытаюсь сбежать — он найдёт меня и убьёт. Если я ему изменю — он убьёт меня и моего любовника. Если он узнает о тебе и Денисе — он убьёт вас, чтобы у меня никого, кроме него, не осталось. Он одержим мной. Теперь ты понимаешь, почему я разорвал с тобой отношения? Он умный, жестокий и очень опасный — не человек, а зверь.

— Кто он? — спросила Настя.

По спине скользнула капля леденящего пота.

— Криминальный авторитет. Он был моим покровителем на зоне и освободился через несколько месяцев после меня. С тех пор мы не расставались. Тринадцать лет… Господи, это больше, чем я могу выдержать…

— Как его зовут?

— Имён у него много, а кличка одна — Батагай. Не дай тебе бог встать у него на пути.