Эпилог

— Ленка, давай быстрее! — Я переминаюсь с ноги на ног. — Иначе мне кранты.

— Да ладно, обождет. Четыре года ждал, еще десять минут подождет.

— Ты хоть представляешь, что такое отбиваться от жаждущего выпить Крестовского?

— Нет. Я Александра Олеговича в таком качестве не видела. Все, вроде держится.

— Вроде или держится?

— Да держится, держится! Ничего с тобой не случится…

Ну… как не случится. Меня совершенно точно убьют, потому что выходить на улицу в тонком платье весьма опрометчиво. Но я мечтала об этом долгих восемь лет. Восемь лет от подслушанного случайно разговора до свадьбы мечты.

Авария.

Четыре года темноты.

Вернувшийся в мою жизнь, как ураган, Алекс.

Мучительный выбор между зрением и ребенком.

Три года почти абсолютного счастья и — глаза.

Год реабилитации, коррекция зрения и вот сейчас я стою, обутая в коньки, готовлюсь выйти на лед и дрожу. Но пугают не зрители, пугает внутреннее ощущение того, что вот это действительно конец. Многолетняя история подошла к завершению, мне больше не с чем сражаться и не по чему тосковать.

У меня есть муж, сын, работа, я вижу звезды и небо, я могу часами жадно смотреть, как Андрюшка с отцом тренируются на катке перед домом и жечь любимые свечи. Я знаю, что моя свеча пахнет клубникой и льдом, у меня их целый шкаф, и пока тлеет крошечный огонек в стеклянной банке — я знаю, что все будет хорошо.

Иногда в интервью меня спрашивают, чего стоило пережить эти семь лет и не сдаться, верить в то, что еще возможно посмотреть на мир своими глазами. И я вру что-то вроде «Меня поддерживали близкие люди, мой любимый мужчина, моя семья и его семья, а также мои ученицы и сын, они все верили в успех и любили меня очень сильно».

Но правда в том, что я сдалась. В один момент поняла, что или смирюсь с темнотой по-настоящему, или потеряю то немалое, что умудрилась отвоевать у судьбы.

Я сдалась, а Крестовский — нет. Он вообще не привык тормозить, касалось дело работы или семьи. Пер напролом и тащил за собой меня, и только благодаря ему я вижу.

А еще я никогда и никому не скажу, что выбрала, сидя на больничной койке. Эта тайна только моя.

На улице не так уж и холодно, но все же зима. Я прыгаю, чтобы согреться, перед выходом на каток. На мне шуба, но она не слишком-то спасает. А может, меня трясет от волнения?

— Кхм… уважаемые гости! — слышу Ленин звонкий голос. — Прежде, чем мы перейдем к горячему, я прошу вас выйти на балкон. Мы с невестой приготовили для вас небольшой сюрприз! Это мой первый опыт хореографа, но я очень старалась и надеюсь, что тренеры поддержат меня в выборе будущей профессии.

— И возьмут к себе на оклад, — шутит кто-то, и народ взрывается смехом.

У нас не очень много гостей. Но все же большой балкон оказывается полон гостей.

— Настька! — слышу я рык мужа. — Раздетая! На морозе!

Лена совсем не по-ученически шикает на него и пихает локтем под ребра. Локоть у нее острый, и Алекс морщится.

Я делаю небольшую раскатку, разогреваясь, прыгаю пару перекидных. Мышцы приятно напрягаются, а я ловлю нужный настрой. Люблю стартовать с приятным предвкушением и азартом.

Это не соревнования. Это всего лишь показательный номер… что-то типа замены первому танцу невесты и жениха, от которого мы отказались. Подарок, только в первую очередь не гостям, а мне. Я хочу вернуться на лед в последний раз не как тренер, хочу откатать чужую программу, поставленную только для меня.

Идея совсем не новая, она уже давно и не раз использовалась, но мы позволили себе не быть оригинальными, зато быть честными. Мы часто говорим в интервью «рассказать историю на льду». Это своего рода признак таланта, влюбленности в дело: мы не катаемся, мы рассказываем. Нет, конечно, для фигуристки совсем не главное баллы и места, она не считает в уме отставание от соперниц, не высчитывает с космической скоростью потерянные после падения баллы. Она просто рассказывает на льду историю… такая роскошь недоступна тем, кто борется за медали.

А вот я расскажу.

Однажды старший брат привел маленькую девочку на каток. Она, спотыкаясь, падая и поскальзываясь, каталась от бортика к бортику, заливисто хохоча. Та девочка не боялась падать. Она обожала лед, хоть и едва держалась на тонких холодных лезвиях.

Потом девочка научилась скользить.

Потом — неуклюжая робкая ласточка, первый кривой циркуль.

Первый прыжок и тысячи падений. Обидных, опасных, нелепых.

Потом девочка влюбилась.

Я захожу на одинарный прыжок и чувствую, как нервозность окончательно уходит. Я владею своим телом от и до, я не зря тренировалась целый год, оставаясь на катке после всех занятий, скрадывая минуты у отдыха, семьи и работы.

Девочка влюбилась, и оказалось, что любовь — отличный допинг, покоряющий пьедесталы. Она мечтала, что выиграет все, и ее тренер посмотрит с гордостью. Рассмотрит в ней девушку, о которой мечтал, увидит в ее историях на льду чувства — и сказка закончится «долго и счастливо».

Мы очень хорошо помним дорожку, которую я сейчас делаю. Из той программы, что я так и не показала на втором этапе гран-при. Его отдали Свете. Ее это привело к чемпионату мира.

А девочку — к темноте. В один миг она потеряла все: фигурное катание, цель, любовь, душу, едва не потеряла жизнь. Ей больше нечего было делать на льду, с этого момента она могла летать только во сне.

В прыжке есть несколько секунд, когда кажется, что летишь. Когда взмываешь надо льдом и кружишься. Для зрителей все проходит быстро, а тебе бесконечно долгим кажется даже обычный двойной прыжок.

Мой выезд с двойного тулупа встречают аплодисментами.

Потом оказалось, что темнота не так уж и пугает. Гораздо сильнее страшит одиночество, от него хочется выть, свернувшись в клубок. Спрятаться от счастливого мира, который не можешь увидеть. От влюбленных и любимых, счастье которых никак не поймешь.

Я закручиваюсь во вращении, нарочно сбивая центровку. Со стороны смотрится, будто меня шатает — и это очень четкий образ того, как слепой ориентируется в своем жизненном пространстве. Как за час настроение проходит путь от беспричинной беспечной радости до глухой горькой тоски.

А потом девочка снова влюбилась. Случайно проснулись старые чувства, и вдруг нашли ответ. Вокруг все еще была темнота, но в ней вместо безысходного одиночества был целый мир. И любовь, и обиды, и сомнения, и ревность, и страх, и мучительный выбор между двумя кусочками души.

Надо льдом гремит очень старая, еще из моего детства, песня. Как-то давно папа взял меня с собой в командировку в Санкт-Петербург. Показать город, выгулять на рождественских ярмарках. И на одной из них была карусель. Она казалась огромной! На тонких длинных цепочках забавные, обвешанные гирляндами, креслица проносились над толпой, над палатками с угощениями и сувенирами. Мне было совсем не страшно, потому что папа неотрывно за мной наблюдал. Я болтала ногами, руки в огромных пушистых варежках крепко сжимали холодные цепочки. А песня звучала громко и четко.

Я воображала себя героиней какого-то фильма. Принцессой, несущейся на спине дракона. Смотрела на вечерние новогодние огни и чувствовала себя самой счастливой на свете.

Похожее чувство я испытываю сейчас. Неторопливая лиричная мелодия — и нежная дорожка, поставленная Леной. Это не программа для баллов и не показательный номер для хорошего репортажа. Это часть моей жизни.

Я падала и спотыкалась на льду, изображая ребенка — и совсем не играла. Робко заходила на простые прыжки — и чувствовала себя Настей-подростком, только-только окунающейся в мир фигурного катания. Сейчас я точно знаю, что такое рассказать историю на льду. Я могу показать свою дружбу со Светой, уничтоженную конкуренцией. Предательство Никиты, едва не оборвавшее мою жизнь. Боль отца, потерявшего маму. Свою любовь к Александру Крестовскому.

Я могу все. И сейчас, затаив дыхание и заставив сердце биться ровно и спокойно, захожу на последний прыжок.

«Kristian Leontiou — Story of my life» — вот что это была песня. Вот что за музыка звучит сейчас над катком, окруженным пушистыми припорошенными снегом елями.

Я больше не стану прыгать. Изнурять тело тренировками, подвергать себя риску. Теперь у меня есть сын, я не имею права распоряжаться собой, и найду продолжение в детях, которые еще встанут на все пьедесталы, на какие только захотят.

Но этот, последний прыжок, я сделаю. И уже заходя на него, я знаю, что все получится.

Та девочка вернулась. Всего на несколько секунд полета в прыжке, на пару ударов сердец гостей ее свадьбы, которые как один выдохнули, осознав, что именно видят.

Я выезжаю с тройного акселя — и сил больше нет. Их хватает лишь чтобы замереть вместе с последним аккордом.

Смотрю на балкон, ища глазами мужа.

В его глазах сейчас не привычная ирония, не успокаивающая нежность и не воспламеняющая страсть. Сейчас я вижу в глазах Александра Крестовского то, что мечтала увидеть та девочка.

Сейчас, последние секунды, он — тренер, а я — спортсменка.

И он мной гордится.

Сегодня мы друг друга не подвели.

Конец.