Глава двадцатая

3 года спустя

Настасья

— Ну что, Анастасия Борисовна, — врач заходит в смотровую, где от моих нервов уже остались жалкие клочки. — Готовы?

— Нет, — честно признаюсь я.

— Это плохо. Придется вас помучить, вы у меня не одна.

— Может, меня связать?

— Да бросьте, Настенька, давайте не будем впадать в крайности.

— А если не сработает, швы снимут сразу?

— О том, что сработало, а что не сработало, можно будет говорить через год. Зависит от ваших ожиданий. Я не обещал, что вы сегодня же сможете заняться стрельбой или рисованием. Через год, вероятно, можно будет чуть поднять остроту зрения коррекцией, но, полагаю, вы с очками теперь лучшие друзья. У вас есть водитель, Настенька?

Врач как может меня отвлекает, но это все пустые усилия. От страха дрожат руки, ноги, к горлу подкатывает тошнота, а единственная причина, по которой я еще не отключилась — сила воли, доставшаяся из фигурного прошлого.

— Да, есть.

— Поразительно! А я вот езжу на работу на метро. Вы бывали в метро?

— Да. Иногда… давно.

Он весело смеется. Надо мной вообще здесь подшучивают: дочка олигарха легла в государственную клинику, на общих основаниях. В платную палату, правда, но все же это совсем не Швейцария и не штаты. Но это единственный шанс на повторную операцию. И единственный врач, который за меня взялся и… не взял ни копейки денег.

Мне очень стыдно, правда. За то, что игнорировала российских врачей, за то, что испугалась, когда предложили оперироваться у Герасимова, за то, что в коридоре у моей палаты постоянно дежурит охрана, пугая медсестер и санитарок. Саша ржет над тем, как я ем манную кашу на завтрак, предлагает выкладывать в инстаграм «борщ простых смертных» и возит тонны всяких вкусностей в количестве, которого бы хватило на десять Насть: он знает, что я подкармливаю медсестер и соседок по отделению.

Я слышу, как доктор подходит, и вцепляюсь в кушетку с такой силой, что кажется, будто холодная сталь сейчас погнется.

— Настя, Настя… успокойтесь, иначе мне придется поставить вам укол. Вам нельзя напрягаться в ближайший год, нужно, чтобы роговица прижилась и не возникло никаких осложнений. Думайте о чем-нибудь хорошем. Что вы сделаете, когда снимут швы?

— Выйду замуж, — признаюсь я.

— О, как здорово. А кандидат для замужества уже имеется?

— Да.

— Настенька, а могу я задать вам личный вопрос?

Забалтывая меня, врач аккуратно отклеивает повязки.

— Задавайте.

— К вам тут мальчик приходил маленький, это кто?

— Это сын. Андрей.

— Вот как, какой симпатичный. На вас совсем не похож.

Я улыбаюсь, вспоминая первую встречу с ребенком.

— На кого он похож, Саш? Как он выглядит?

Крестовский долго молчит, явно рассматривая крошечный кулек, выданный врачом.

— На гремлина он похож. Маленький, сморщенный какой-то. Но ржачный. Сопит, зевает, так и хочется, как коту, палец засунуть.

— Это же ребенок! Нельзя мешать зевать ребенку!

— Не будь занудой. Он прикольный.

— Прикольный! Это твой сын!

— Слышишь, Андрюха? Тебе невероятно повезло. У тебя будет офигенное наследство.

— Он весь в отца. Как внешне, так и по характеру.

Неожиданная легкость на глазах обескураживает. Я так привыкла к повязке за сутки, что невольно вздрагиваю и замираю. Врач тоже отходит на шаг и задумчиво на меня смотрит.

— Настя? Вы в порядке? У вас лицо такое…

— Я… я просто не привыкла. Извините.

— Вы что-нибудь видите?

Кушетка побеждает: в очередной раз впиваясь в нее ногтями, я их ломаю. Боль немного отрезвляет, хотя чтобы прийти в себя, мне понадобятся годы.

— Силуэты. Свет. Очень расплывчато…

— Это замечательно. Просто замечательно! Давайте-ка вас осмотрим и все проверим. Так… водички дать?

— Давайте, — хрипло говорю я.

Жадно смотрю, как белая фигура сначала удаляется, потом возвращается, протягивая стакан. Я не могу рассмотреть черты лица, но вижу, что доктору за пятьдесят, его волосы полностью седые, а на лице — очки. Хирург-офтальмолог в очках… забавно.

Глаза ужасно слезятся и болят от света, но это такие мелочи по сравнению с тем, что я вижу. Белые стены, кушетку, очертания каких-то приборов. В ближайшие полчаса меня будут осматривать, опрашивать и писать рекомендации, а завтра утром обещали отпустить домой.

— Только Настя, постарайтесь не нагружать глаза. Не плакать, не пытаться смотреть телевизор, а лучше потерпите еще немного и поносите свои очки. Можете смотреть на природу, например, это очень успокаивает. А во всякие гаджеты пока не нужно. Очень важно беречь глазки от инфекций… поэтому ни в коем случае нельзя рыдать, чтобы не было соблазна залезть грязными руками, а еще…

Я снова надеваю очки, только теперь мне приходится закрывать глаза, потому что смотреть в сплошную черную стену некомфортно. Оказывается, между темнотой слепоты и темнотой закрытых глаз огромная разница.

К счастью, доктор все говорит и говорит, совсем не спрашивая ни о чем меня. Я все равно не смогла бы ответить, потому что в горле стоит болезненный ком. Получив на руки кучу бумажек, инструкций и рецептов вместе с обещанием зайти во время обхода завтра, наконец я свободна.

— Сейчас позову медсестру, чтобы проводила вас до палаты.

Я не могу удержаться и рассматриваю Олю — медсестру с приятным мелодичным голосом. У нее, оказывается, шикарная толстая коса почти до пояса. Она улыбается моему восторгу, но заставляет надеть очки и привычно берет под руку. Я сжимаю трость, чтобы занять руки, от нервов все еще трясущиеся.

Неспешно мы бредем до палаты. Я думала, что если вдруг все получится, то сразу же выскочу из больницы на территорию, чтобы посмотреть на небо, деревья, проезжающие машины. Но на самом деле знаю, что сейчас окажусь в палате и отключусь, потому что последние несколько дней забрали все силы.

— Ну? — слышу родной голос и будто налетаю на невидимую стену. — Настя?

Сашка все же отпросился с работы… оставил детей на Марину и приехал! Господи, мое сердце бьется так, словно сейчас выскочит из груди. Я подхожу к нему почти вплотную, меня не устроит смутный призрачный силуэт. Хочу видеть его, хочу впервые увидеть сына… кажется, у меня сейчас переворачивается мир.

Снимаю очки, смаргивая слезы, неясно откуда взявшиеся.

И впервые за много лет встречаюсь взглядом с мужчиной, которого люблю больше всего на свете.

Алекс

Странно осознавать, что ей больше не нужно будет, чтобы я рассказывал, как выглядит мир вокруг. Что вот это — последние дни, когда Настасья еще нуждается в том, чтобы кто-то проводил ее до салона красоты или побыл вместе с ней на прогулке с сыном.

Я не могу сказать, что сожалею. Невозможно сожалеть, что к ней вернулось зрение, пусть и слабое, пусть требующее ношения толстенных очков или кучи коррекций. Просто теперь она нуждается во мне чуть меньше, и это невольно вызывает беспокойство.

— О чем ты думаешь? — спрашивает она.

Мы валяемся на кровати: за подгон в виде ананаса и коробки конфет медсестра разрешает мне пробыть в палате Настьки все время до конца посещений.

— О том, что больше не получится врать тебе, что я красивый.

Она хихикает. На глазах мягкая повязка для сна, и я думаю, что никогда не замечал, как тонкая резинка сексуально собирает и взъерошивает волосы. Жаль, что это не швейцарская клиника, где за закрытыми дверьми можно все. До сих пор нервно вспоминаю, как Настя ложилась на обследование, и я точно так же пришел ее навестить. Мы целовались на постели в тот момент, когда санитарка с грохотом распахнула дверь и принялась усердно мыть полы, не обращая на нас ровным счетом никакого внимания.

— И ты вдруг увидишь, что этот придурок вполне ничего, и уйдешь к нему.

— Хватит называть Макса придурком.

— Он привык. И даже явно проникается ко мне определенной любовью.

— Так это мне надо переживать, что ты уйдешь к моему охраннику.

— Тебе нельзя переживать.

— Я так хочу на что-нибудь посмотреть, — вздыхает.

— Побереги глазки. Осталось всего ничего. Посмотришь, пощупаешь, поешь и понюхаешь. Я тебе новую свечку добыл.

— И чем она пахнет?

У нас дома целая коллекция свечей. Мятой и земляникой пахнет фигурное катание, яблоком и шалфеем — дом, орехом и костром — отпуск. Свой запах имеют все прослушанные книги, все места. Это своего рода памятный альбом, только для Настасьи, не способной видеть.

— Ничем не пахнет.

— Чего? — Она удивленно поднимает голову.

— Просто красивая свечка без запаха. Посмотришь, как она горит.

— А если бы операция не помогла? У тебя были запасной план и запасная свечка?

— Неа. Не было. Я оптимист. Там кстати дома лежит куча подарков. Приедешь, посмотришь.

Господи, неужели больше не надо пытаться избегать в отношении нее слов «посмотри», «глянь», «увидишь». В это сложно поверить. А о том, что роговица не приживется или начнутся осложнения, думать не хочется.

— Кстати, тебе еще кое-что тут передали, но это сама услышишь. Я сейчас включу.

Достаю планшет и врубаю трансляцию с чемпионата. До выхода Лены еще двое, но лучше включить заранее.

— Произвольная! — Настя дергается, и мне приходится силой удержать ее и не пустить к экрану. — Саша! Я хочу посмотреть! Это всего три минутки…

— Еще будет миллион соревнований, которые ты посмотришь. И на Азарову надо смотреть вживую. Послушай в последний раз, сделай, как врач велел.

Она нехотя, но успокаивается, а я отстраненно смотрю, как катаются другие участницы. Сегодня последний день чемпионата России — разыгрываются путевки на главные старты. Если Ленка войдет в тройку, то поедет на Европу, а там и на мир. У нее неплохие шансы с трикселями, квадом и лутц-риттбергером в арсенале. При условии, что конкурентка не прыгнет четверной. Хотя даже со вторым или третьим местом Азарова едет, а там мы доделаем второй квад, и конкурентов не останется.

— Зря ты не стал ее выводить, — вздыхает Настя. — Мог бы приехать завтра.

— Я прислал ей смску, что мы вместе на нее смотрим. Если это не приведет Лену в боевое настроение, то ей нечего делать на Европе.

— Но ты же соврал. Я не смотрю.

— Я выгодно и незначительно исказил факты. Все, тихо.

«На лед приглашается Елена Азарова. Чемпионка мира среди юниоров, серебряный призер финала Гран-при, серебряная медалистка чемпионата страны. Спортивный клуб «Элит», — голос диктора проносится над трибунами.

Пока Лена раскатывается, комментатор рассказывает о ней. Настька у меня в руках затихает и слушает.

— После короткой программы Елена на данный момент лидирует. Все-таки тройной аксель дает неоспоримое преимущество перед соперницами. Но в произвольной будет сложно. Не самый простой контент у Елены, но мы помним, что на финале Гран-при она уже выкатывала его почти чисто, не считая одного степ-аута. Поэтому давайте будем болеть за нашу звездочку, это ее третий взрослый сезон и пока что все идет очень неплохо. Программа Марины Карпатовой, под песню немецкой исполнительницы LaFee “Zusammen”. Тренеры спортсменки Александр и Анастасия Крестовская.

— Чего?!

Настя все же высвобождается и стягивает повязку. Я тут же заставляю ее надеть очки и не пялиться в экран, но она все же успевает увидеть стартовую позу Лены и титры.

— Лежать! — рявкаю я и снова укладываю неугомонную девицу.

— Ты зачем это сделал? Зачем записал меня тренером?

— Затем, что Серега согласился взять тебя в клуб. Будешь помогать в меру сил, а через год сможешь реализовывать свою программу поддержки или чего там. А я — фантазии.

— Ой, как будто ты со своей Надей их не реализовывал.

— Хватит все время вспоминать Надю!

— А ты — Макса.

Мы синхронно затихаем во время первого Лениного прыжка. За годы совместной жизни Настя уже научилась определять успешность прыжка по звуку и аплодисментам. Ленка молодец, даже на крошечном экране планшета она как изящная статуэтка. Нам удалось превратить ее привычку к хаотичным махам руками и ногами в очень изящную и плавную хореографию.

— Что я буду там делать… я ничего не умею.

— Ты хорошо с ними разговариваешь. И тебе проще общаться по душам. Знаешь игру в хорошего и плохого полицейского? Вот я буду злобным суровым тренером, а ты — доброй и понимающей подружкой. Дабы никто не бегал вешаться после второго места и не вырывал друг другу хвосты в раздевалках.

— Серьезно?

— Серьезно.

— Я тебя люблю. И Серегу. И…

— И всех, я понял. Все, отпрыгала.

— Как?!

— Хорошо. Почти чисто, на кваде чуть пошатнулась, но выехала. Довольная рыдает и машет тебе.

— Значит, поедет?

— Подожди, оценки.

Самые мучительные минуты в жизни спортсменов и тренеров. Ты сидишь в кике, на тебя направлена камера и нельзя ни выматериться, ни разрыдаться. Нужно махать зрителям, показывать сердечки и бурно публично радоваться прокату, даже если все три минуты жопой елозила по льду. В идеале, конечно. На практике: поведение спортсменов и тренеров в кике — самая лучшая сковородка для приготовления горячих новостей.

Мы вслушиваемся в голос, объявляющий оценки, и, когда комментатор их дублирует, я чувствую приятное удовлетворение, ради которого и работаю.

— Первая, — говорю Насте. — Все, едет на Европу, и если там не облажается, то и на мир.

— Я так за нее рада. Она молодец.

— И ты молодец. Ты в нее поверила. Пожалуй, учитывая, сколько принес тебе контракт с Азаровой, я буду прислушиваться в вопросах формирования семейного бюджета. Ты, наконец, пойдешь за меня замуж?

Настасья как-то подозрительно виноваты вздыхает, и я сам стягиваю с нее повязку, чтобы посмотреть в прекрасные глазки, которые больше не застывают в одной точке, а жадно ловят мой взгляд.

— Что? Чего еще мы будем ждать? Сначала ждали родов. Потом было некогда. Потом ждали операции. Теперь что?

— Через год снимут швы и разрешат нагрузки. Я хочу красивую свадьбу… хочу танцевать и кататься. Давай подождем еще год? Пожа-а-алуйста! Саш… ну пожалуйста!

Она прекрасно умеет уговаривать: он коротких, но очень горячих поцелуев внутри стремительно загорается почти нестерпимое желание наплевать на правила больницы и отметить новый жизненный этап. Но ей вряд ли пойдут на пользу даже такие нагрузки, поэтому я заставляю себя отстраниться.

— Хорошо. Через год. Но если не выйдешь замуж через год, я обижусь. И дам интервью о домашней тирании.

— Тогда мой инстаграм станет еще популярнее, — хихикает эта девица, а потом серьезно спрашивает. — Саш, а Андрюшка скоро приедет?

Радостный вопль «Ма-а-ама!» в коридоре куда лучше меня отвечает на этот вопрос.