Глава девятнадцатая

Алекс

В жизни Настасьи, пожалуй, много несправедливости, но главная в том, что ей приходится думать, как бы доставить всем наименьшее количество неудобств. Хотя сложно представить, какие неудобства она может создать человеку с деньгами. Лишний охранник в штате? Курсы по реабилитации? Машина? Оплата тренера, аудиокниг, спецпрограмм и техники? Для уровня Никольского это копейки.

Но Настя не понимает, в ее мире она — обуза, виновная в смерти матери.

— Ты едва сидишь, — говорю я. — Надо поспать. Я сейчас отвезу тебя в палату.

— Нет, — хныкает она, — хочу еще посидеть.

Боится, что я уйду или просто не хочет оставаться одна.

— Надо поспать. Идем, я сам тебя уложу. Не бойся, пока ты не поспишь, никто не даст тебе никаких лекарств, а утром дождись меня. Сейчас напишем записку для врача, что ты еще не приняла решение, и никакие лекарства принимать не станешь. А завтра утром я приду, позовем твоего отца и все решим. Хорошо?

— Хорошо.

Она чуть успокаивается, но все же не дает посадить себя в кресло, и мы медленно бредем к стеклянным дверям, ведущим внутрь больницы. Медсестра возле палаты помогает Насте лечь, а я сажусь в глубокое кресло возле ее койки, и быстро пишу записку на английском, русском и немецком.

— Саш…

— Да, малыш?

— А опиши мне палату.

— Ну… — такие ее просьбы всегда вводят в ступор, хотя сейчас я намного лучше описываю окружающий мир, чем делал это в самом начале. — Небольшая, светлая, с большим окном, выходящим на улицу. Койка вся такая суперсовременная, пульт есть… наверное, можно запустить тебя катапультой.

Настя хихикает, запускает пятерню в волосы, и я совершенно не к месту чувствую нарастающее желание. Я ее даже не поцеловал толком, если не считать попытку успокоить. Сказал, что люблю, но это «люблю» потерялось за мучительным выбором.

— Напротив постели телевизор. На тумбочке стоит бутылка с водой, а еще букет цветов.

— О… я не знала. От кого?

Его, похоже, принесли недавно, потому что на вазе еще блестят капельки воды. Из охапки красивых розово-белых бутонов торчит кремовая карточка. Я достаю ее, а прочитав чувствую, как внутри все выжигает волной дикой ярости. Если бы Калугин сейчас оказался возле меня, я бы его убил голыми руками.

«Я одновременно и рад, и огорчен, что ты выжила. Надеюсь, у нас еще будет второй шанс».

— Саш? От кого?

— От Аньки, — с трудом говорю я.

— Передай ей спасибо.

— Конечно. Правда, букет стоит убрать, здесь какие-то приборы, если смахнешь рукой, что-нибудь закоротит. Я отнесу его в прихожку палаты, ладно? Там есть небольшой стеллаж.

— Да, конечно.

Когда я возвращаюсь, отдав цветы вместе с запиской охраннику, Настя почти спит. Красивые глазки закрываются, но она усердно борется с собой, чтобы не отключиться. Кончиками пальцев я провожу по ее щеке, рисую овал лица, касаюсь мягких губ.

— Мое. Все мое.

— Зачем оно тебе?

— Разберусь. А ты спи.

— Хорошо. Во сколько ты завтра придешь?

— Рано. Ты еще будешь спать.

— Саш… а скажи еще раз.

— Я тебя люблю. Пока что, к сожалению, только платонически, но когда тебя вы-ы-ыпишут…

Она сонно хихикает в подушку, а потом, как маленький щенок, с головой кутается в одеяло и сворачивается клубочком. Только русая макушка торчит наружу, да нога забавно свисает с высокой койки.

Я бы мог сидеть возле нее всю ночь, я и хочу сидеть возле нее всю ночь, но должен поговорить с охраной. И еще кое с кем.

Никольский-старший ждет в холле клиники. Он сидит перед стаканом с кофе и задумчиво смотрит куда-то поверх голов администраторов и снующих туда-сюда медсестер. Он очень органично вписывается в интерьер зарубежной клиники, а вот я — не совсем.

— Поставьте дополнительную охрану у палаты и не пропускайте к ней почту, — говорю я, усаживаясь напротив. — Калугин прислал ей цветы. Пока его не нашли, даже тараканов в ее палату нельзя пускать.

Никольский кивает, а я осматриваюсь в поисках автомата с кофе.

— Все, что хотели, услышали? Девчонка боится остаться одна, но еще больше боится остаться с ребенком на улице.

— Слышал, — вздыхает мужчина. — Откуда в ней это? Я ей хоть раз сказал, что брошу ее с пенсией по инвалидности?!

— Не психуйте, — советую я. — Что делать будем?

— Откуда я знаю, Крестовский. Ты же сам сказал — я не знаю собственную дочь. Я слышал разговор, я в этом убедился. Я понятия не имею, что лучше для нее, но черт, ей нужно зрение! Она молодая девка, родит еще двадцать раз, хоть каждый раз от нового хахаля, а операция будет здесь и сейчас!

— Я понимаю. Но вы ее слышали. Она считает, что виновата в смерти матери. Сделаем операцию. Будет считать, что вдобавок ко всему виновата в смерти ребенка. И что лучше? Здоровая психологически, но слепая Настя с ребенком или Настя в депрессии без ребенка, но со зрением?

— Депрессию можно вылечить.

— Да. Возможно. Только сильно вы ее вылечили, что она так и не поняла, что ее любят? Помогли ваши психологи и психиатры?

— Молчал бы уж, — беззлобно бросает Никольский, — у самого ученицы сбегают от безответной любви и на машинах столбы собирают.

— Я об этом и говорю. Мы тут оба не святые, поэтому надо думать, от чего будет меньше последствий.

— А то я по твоим глазам не вижу, чего ты там надумал. Блядь, и угораздило тебя подойти к моей дочери!

Он в сердцах бросает стаканчик в урну, и тот поднимает кофейные брызги. Возмущенный взгляд медсестры остужает Никольского-старшего. А я больше не намерен участвовать в съемках сериала. Ни за что на свете я не расскажу Насте, что ее отец слушал часть нашего разговора, хоть это и был единственный способ заставить его поверить и успокоиться насчет нас.

— Я не хочу, чтобы она всю жизнь думала, что по ее вине умерла сначала мать, а потом и ребенок. И не хочу, чтобы эта мысль ее заживо сожрала. И точно так же, как и вы, я хочу, чтобы она видела, смогла кататься и смотрела, что подписывает в ЗАГСе на регистрации. Поэтому завтра утром ваша задача — убедить Настасью в том, что какое бы решение она не приняла, мы ее не бросим. Ни с ребенком на улице без помощи, ни без ребенка со зрением. И не дай бог вам привить ей чувство вины, если она откажется от операции.

— Ты мне угрожать решил? — опасно щурится Никольский. — А не стремно?

Я закатываю глаза.

— Что ж, хоть кому-то за вашу дочь «не стремно» вступаться. Давайте уже ко мне в компанию. Все, Борис Васильевич, я пошел искать гаденыша и засовывать ему в задницу букет. Завтра в восемь. И подумайте о том, что Настя все же не виновата в смерти вашей жены и неплохо бы ей об этом сказать.

Когда я поднимаюсь, на лице Никольского крайне задумчивое выражение. О, для него непросто отказаться от привычки приказывать, командовать и впихивать свое благо в детей. Что бы Настя завтра ни решила, отношения между ней и отцом навсегда изменятся.

Выберет операцию, что бы я там ни говорил об убеждении, для Насти это окажется непростым решением. Миллионы женщин без вопросов делают аборты, спасают здоровье или жизнь, но между призрачным шансом на благополучие и страхом одиночества выбирает все же значительно меньшая часть.

Выберет ребенка, скорее всего лишится шанса на пересадку и получит роговицу только если кто-нибудь откажется от операции, да и то не со стопроцентной вероятностью. Я плохо знаю правила и законы в этом случае, но это та сфера, где деньгами можно подтереться.

На самом деле Насте нужно огромное чудо. Сказка, свалившаяся с неба. Только вот мы, похоже, не в сказке, и наша книга совсем без картинок.

Мне не хочется возвращаться в гостиницу. Там слишком нервно, слишком много звонков и вопросов, слишком много суеты. Наверняка принесли ужин, который добрая Анька заказала вместе с номером, но во рту привкус «таксебешного» кофе, и странная опустошенность.

Я до сих пор не осознаю, что у меня может быть ребенок. И что я должен всеми правдами и неправдами убедить Настю от него отказаться. Ей нужны глаза, ей нужно видеть.

Наверное, насмотревшись на эту мелкотню, которая поначалу обожает тренера, я прихожу к мысли, что совсем не против завести одного такого. Отдать его в какой-нибудь спорт и как обычный родитель ходить на соревнования, игры или выступления. Я завидую братьям, люблю племянников, но всегда думал, что дети существуют для кого-то другого, не для меня. Мне хватало тех, которых я ращу на катке. Они меняются, из милых смешливых малышей превращаются во взрослых спортсменов. Вместо обожания в их глазах ожидание: тренер, поставь на пьедестал! Дай медаль! Хочу быть звездой!

Они вырастают и уходят, а некоторые остаются.

И только Настя вернулась.

Не знаю, что привлекло меня в ней, когда я увидел ее в холле «Элит». Просто беззащитная слепая девочка, с идеальной фигурой, роскошными волосами и легкой, будто извиняющейся, улыбкой на губах. Я рассмотрел влюбленную в меня девчонку лишь когда она лишилась зрения и ураганом ворвалась в мою жизнь спустя четыре года.

Не хочу в гостиницу, поэтому иду к Насте. Охрана, к счастью, предупреждена, и лишь проверяет документы перед тем, как впустить меня в палату. Настя спит, и я стараюсь ступать бесшумно, чтобы не разбудить ее и не испугать. Она уже вылезла из-под одеяла. Спит спокойно и крепко.

Я не имею права ошибиться. Это не те отношения, из которых можно выйти сказав «прости, дорогая, но ты мне надоела». Либо раз и навсегда, либо уходить сейчас, потому что так хоть и будет мучительно больно, не обернется катастрофой для нее.

А ведь если уйду, она сделает аборт и вернет себе глазки.

Только нужны ли они девочке, которая влюбилась так сильно, что пронесла это чувство через спорт, травму, обиду, слепоту. На самом деле я боюсь, что не смогу любить так же сильно. Мне казалось, я вообще это не умею, а сейчас думаю: а вдруг умею, но не так? Неправильно, не так, как нужно?

Уйти, наверное, слишком жестоко. И с куда большей вероятностью она не получит зрение, а навредит себе еще сильнее.

Мне хочется коснуться, запустить пальцы в мягкие волосы, послушать мерное дыхание, но тогда Настасья проснется, а она слишком устала, чтобы всю ночь развлекать меня разговорами. Поэтому я сажусь в кресло в палате и всего на секунду закрываю глаза.

Когда слышу чьи-то голоса, тут же вскакиваю, и с удивлением обнаруживаю в палате два интересных элемента: Никольского-старшего и солнечный свет.

Настька слабо хихикает, услышав, как я вскочил.

— Проснулся.

— Я спал… вот черт…

Тру глаза руками и смотрюсь в зеркало: волосы растрепаны, рубашка помята. А еще затекла спина… тоже мне, спортсмен херов. Как я умудрился проспать всю ночь и не заметить?

— Ты как? — спрашиваю.

— Еще шатает. И очень сушит горло. Сегодня взяли анализы. Ты крепко спал.

В ее голосе какая-то удивительная забота, отчего в горле появляется комок. Я подхожу к постели, чтобы сесть рядом, и вдруг, прикоснувшись к Насте, понимаю, что она слишком горячая. Растерянно смотрю на Никольского-старшего, но он только пожимает плечами, явно понимая не больше моего.

— Я должна решить, да? — грустно спрашивает Настя. — Сейчас ведь, так? Иначе потом будет поздно.

Нахожу и сжимаю ее руку, неожиданно для себя понимая, что сердце бьется очень гулко и сильно. Поддавшись мимолетному порыву склоняюсь к уху и тихо, чтобы не услышал ее отец, говорю:

— Насть… я тебя все равно никуда не пущу. Что бы ты ни решила. Ни слепую, ни зрячую, ни беременную. Поедем с тобой к морю. Если захочешь — увидишь его сама, а если вдруг не получится или не захочешь — я тебе расскажу. Перечитаю кучу книжек, научусь описаниям и расскажу обо всем, от пляжа до неба. Я тебе обещаю, хорошо? Честно, всю свою библиотеку вызубрю. Насть… обе книги, я клянусь!

Она смеется, прижимаясь ко мне лбом, и мелко дрожит. А ее отец ждет, и я даже не знаю, поговорили они или нет. Что он сказал ей и как надавил?

— Я все решила. Наверное, так будет лучше, потому что я должна думать не только о своих желаниях, и… не знаю. Я наделала столько ошибок, что хочется хотя бы раз сделать все правильно. Саш, я…

Ее обрывает врач, вдруг появляющийся в палате. Пусть будут прокляты эти идиотские стеклянные и совершенно бесшумные двери. Нельзя ли устраивать обход позже?!

— Простите, что прерываю, однако мне нужно осмотреть госпожу Никольскую. Пришли результаты анализов. Анастасия, вас ничего не беспокоит?

— У нее температура, — отвечаю я.

— Очень хочется пить, кажется, у меня заложило нос. Всю ночь дышала ртом и теперь болит горло. А что с анализами?

— У нее скоро операция по трансплантации роговицы, — напрягшись, говорит Борис. — Что?

Пока Насте меряют температуру, слушают легкие и осматривают горло, я нервно хожу из угла в угол и даже радуюсь, что меня никто не видит.

— Извините, Анастасия, — врач печально качает головой, — я не могу вас выписать. Ни один врач не даст разрешение на аборт и трансплантацию в период острой инфекции. Вы больны. Я не слышу хрипов в легких, но вы должны остаться под наблюдением на случай, если понадобится серьезное лечение.

На секунду мир замирает, и Настя — вместе с ним. А потом она вздрагивает, пряча лицо в ладонях, и я прижимаю ее к себе, закутываю в одеяло, потому что озноб становится сильнее, и растерянно глажу по голове, не до конца понимая, что происходит.

А еще смотрю на Никольского-старшего и в этот момент окончательно уверяюсь в том, что дочь он все же любит: на его лице — застывшая маска из смеси шока, недоверия и обреченности.

— А ребенок? — наконец он справляется с голосом, хотя тот все равно звучит хрипло и тихо. — Ему это не повредит?

— Мы сделаем все, чтобы выздоровление наступило без последствий. Сейчас я сделаю назначение и приглашу медсестру, чтобы она сбила температуру. Пожалуйста, оставайтесь в палате, как можно больше пейте и отдыхайте. Я могу оформить круглосуточную сиделку, если будет нужно…

— Не надо, — говорю я. — Посижу сам.

Когда врач уходит, мы умолкаем. Настя затихает у меня в руках. Мысли до ужаса странные: можно ли принять душ в ее ванной и есть ли здесь доставка какой-нибудь чистой одежды? Не Никольского же, в самом деле, отправлять. Или оставить ее с медсестрой и сбегать в гостиницу… понять бы только, в каком она состоянии, но это получится много позже, когда эмоциональный взрыв утихнет и в голове прояснится.

Ее отец поднимается, тяжелой поступью направляясь к нам. Испещренная морщинами рука ложится дочери на голову, ласково поглаживая. Он наклоняется к уже в голос воющей Настасье. Я отдал бы все, чтобы не слышать его слов, они слишком личные, слишком семейные. Но это теперь, наверное, и моя семья тоже.

— Я каждый день, — говорит он, — ни разу не забыв, благодарю Бога, что у меня есть ты. Если бы тогда из больницы не вышли ни мама, ни ты, меня бы не существовало.

Настя прерывисто всхлипывает, сжимая мою руку крепче. Какая же она горячая.

— Ну вот, девочка моя. Значит, снова буду дедушкой. Мама бы тобой очень гордилась.

***

— Ну что, два дебила, это сила? Нет мозгов, зато красиво? — ржет Серега через окно.

Я молча показываю ему средний палец.

— Что он там делает? — спрашивает Настя.

— Стоит и лыбится, как дебил.

— А почему не зайдет?

— Заразиться боится. Это ж весь клуб поляжет, мамашки спасибо не скажут. А они, знаешь ли, одинаковые что в спортивной школе «Огонек», что в элитной кузнице чемпионов.

Настя хмурится, пытаясь одновременно следить за мыслью диктора в наушниках и слушать меня. Я украдкой тянусь к сосудосуживающим каплям для носа, но у этой девчонки феноменальный слух.

— Саша! Куда?! Нельзя!

— Настька, ну дышать хочу, я в последний раз болел лет пять назад. Дай носу свободы!

— Нельзя, а то станешь наркоманом.

Серега за стеклом прекращает придуриваться и активно делает мне какие-то знаки, корча при этом жуткие рожи. Приходится отложить ноут и подняться.

— Малыш, я схожу за кофейком и заодно напинаю Сереге. Купить тебе что-нибудь?

— Возьми плюшку с манго, — рассеянно говорит она.

— А не стошнит?

— Тебе жалко, чтобы меня стошнило булочкой с манго?

— Мне просто жалко. Тебя.

— Тогда зачем спрашиваешь, что купить?!

— Ладно-ладно, — фыркаю и целую Настасью в макушку, — не злись. Куплю.

Наверное, было ожидаемо, что если сидеть и спать рядом с болеющей ангиной девицей, то можно заразиться, но мне сначала было плевать, а потом — весело. Оплата больничного счета — и мы переезжаем в двухместную палату, где и кукуем до выписки еще как минимум неделю. Неделю, потому что у меня-то легкий насморк, а вот Настасью лечат и обследуют основательно и осторожно.

— Зырь, чего есть, — сую Сереге в руки снимок УЗИ. — Это Андрюха.

— Врач?

— Чего?

Мы непонимающе друг на друга смотрим.

— Узист Андрюха? Русский что ли?

— Дурак ты, Серый. На фотке — Андрюха. Твой племянник.

— Хм… а если это племянница?

— Ну… тогда не Андрюха.

— Вот сразу видно, что ты спортсмен. Не жалеешь, что тратишь отпуск на больничку?

— Неа. Жрешь, спишь, смотришь сериальчики, занимаешься сексом — чем не санаторий?

— О, господи, как тебя еще не выгнали…

— Да ладно, мы осторожненько и под одеялом.

— Жрете?

— Иногда и жрем.

— Я рад, что у вас все нормально. Но вообще я по делу.

Он умолкает, когда мы подходим к кафетерию и терпеливо ждет, пока я расплачусь за кофе и ароматную сдобную булочку со сладким манговым пюре внутри. Судя по напряженному молчанию — повод серьезный, раз Серега даже хочет поговорить вдали от посторонних ушей, которые с высокой долей вероятности ничего не понимают по-русски.

Поэтому мы отходим как можно дальше, и я готовлюсь слушать.

— Игорь звонил, они нашли Калугина.

— Та-а-ак. Интересно. Он еще живой?

— Об этом я и хотел поговорить. Игорехе сейчас пиздец как не нужны лишние следы на репутации. Никольский готов разобраться с Калугиным сам, но ты же понимаешь, он вроде как тебе мстит. Игореха, конечно, оставил тебе на откуп и не станет ставить палки в колеса, но сам понимаешь…

— Плевать, — отмахиваюсь я, и у Сереги самым натуральным образом отваливается челюсть.

— Чего? Да я думал, ты ему шею свернешь!

— Я хотел. И хочу. Но Настя просила не плодить ненависть и криминал. И меня, и Никольского, и даже брату позвонила со строгим напутствием. Ходила два дня канючила. Поэтому скажи Игорехе, что меня устроит, если Калугин просто сядет. И при этом нужные люди проследят, чтобы он там не как барин сидел, а по-нормальному, от души. Если мы предъявим Настьке, что Калугин ответил по закону, она успокоится, перестанет выносить всем мозг и тихо-мирно родит.

— Она волнуется за вас. У нее никого больше нет.

Да что ж мне все уже неделю рассказывают сказки в стиле «Ну, ты конечно тот еще долбоеб, но девушка тебе досталась приличная, не тупи, чувак, не беси мать своего ребенка!».

— Я понимаю. И поэтому даю карт-бланш на любой план по устранению Калугина, какой только устроит главу клана. Главное чтобы этот недоделанный мститель больше не приближался к моей семье, потому что тогда я его коньком на ленточки порежу.

— Доходчиво, — хмыкает Серега. — Тогда я поехал, Крис ждет. Когда вы домой?

— Через неделю, если все будет нормально. Пару деньков погуляем и посмотрим город.

Черт, как странно использовать в отношении Настасьи слово «посмотрим», но при этом жутко интересно знакомить ее с миром, который она еще не видела. В свое время мы помотались по миру и сборам, но редко видели что-то кроме катка. Огромной удачей считалось выбраться хотя бы один-два раза за двухнедельный интенсив.

А теперь все иначе. Можно часами бродить по улицам, есть всякую гадость, пить вино в номере, трахаться в ванной, просыпаться после обеда. И знать, что скоро на работу, скоро сезон. Дети там программы ставят и отчитываются мне по видеосвязи, а Азарова старательно тренирует триксель: Настька пообещала, что если исполнит его в первой половине сезона, то будет крестной ребенка. Я, если честно, против назначения крестных и мечтаний о светлом будущем до получения результатов всех скринингов, но, в конце концов, будут проблемы — будем их решать. Если ей так хочется дружить с Леной, хоть это и не очень хорошая идея, пускай.

Когда я возвращаюсь, Настасья уже закончила с книгой и слушает музыку, притоптывая ножкой, кокетливо высунутой из-под одеяла. Я чувствую громадное облегчение от того, что Калугин больше ей не угрожает. И остается решить только насущные проблемы.

Где нам жить.

К какой клинике прикрепить ее для ведения беременности, ибо я хочу быть уверенным на миллион процентов, что ребенку ничто не повредило.

Чем ее занять, чтобы не случилось депрессии.

— Настька, замуж пойдешь? — спрашиваю я неожиданно даже для самого себя.

— Пойду. Но после родов. Не хочу блевать на собственной свадьбе или выходить замуж толстой.

— Как у тебя все сложно. Только ребенка запишем как Крестовского Андрея Александровича.

— Или Елену.

— Ты уверена, что стоит так приближать Азарову? Я против дружбы с ученицами.

— А против свадьбы с ученицей ничего не имеешь.

— Только с одной конкретной.

Она счастливо улыбается, забавно потягиваясь. Приподнявшаяся рубашка обнажает пока еще плоский живот, и мне очень хочется к нему прикоснуться. И я не отказываю себе в удовольствии, подтягивая теперь уже невесту к себе и покрывая поцелуями тонкую чувствительную кожу.

— У тебя же насморк!

— А я ширнулся ксилометазолинчиком. Тайком.

— И этот человек воспитывает детей!

— Я их не воспитываю, я их тренирую. А когда родится воспитуемый, я уже вылечу этот ебучий насморк, чтоб его через апчхи!

Она что-то там пытается ворчать, но вскоре затихает, когда я стаскиваю пижамные шорты и губами прохожусь по внутренней стороне бедра. Мне не хочется тратить время на прелюдии, в любой момент может заявиться медсестра, чтобы принести лекарства или измерить температуру. Правда, она обычно тактично стучит прежде, чем вломиться, но некоторая незащищенность добавляет остроты.

А еще этой самой остроты добавляет то, что Настасья старается вести себя тихо. И это становится нашей игрой: я делаю все, чтобы вырвать у нее хотя бы стон, а она выгибается от дразнящих движений моего языка. Я неторопливо ласкаю клитор, проникаю внутрь нее, пробуя на вкус, подчиняя себе остатки воли.

Ее очень легко завести: отсутствие зрения обостряет остальные органы чувств. Из наушников, которые все еще на ней, играет музыка, и я стараюсь подстроиться под ее ритм, удовлетворенно ловя дрожь тела Никольской.

Если кто-нибудь спросит, как убить скуку, будучи запертым с любимой девушкой в замкнутом пространстве, то вот мой ответ: доводить ее до оргазма раз за разом, пока не останется сил, пока с искусанных губ не сорвется стон. Оторваться от набухших влажных складок, подняться выше, обвести языком затвердевший сосок, чуть прикусить и подуть, мучая контрастом горячего поцелуя и холодного воздуха.

Целоваться, пока не закончится дыхание и забить на все, что может помешать. Войти в нее одним движением, не дав привыкнуть, и увеличить громкость в наушниках. Чтобы в ее мире не осталось ничего, кроме музыки в голове и меня внутри. С каждым толчком подводя к новому всплеску наслаждения.

Ну и какой дурак откажется от такого отпуска?

А от перспективы провести так всю оставшуюся жизнь?