Глава восемнадцатая

Алекс

— Какого хрена ты несешь?!

Смысл его слов доходит не сразу, настолько абсурдно они звучат. Я никогда не боялся за Настю, черт возьми, она же наследница Бориса Никольского! Ее охраняют двадцать четыре часа в сутки. Никто не может ей навредить…

— Я рассказываю правду, Крестовский. Настя умирает, медленно и мучительно, на высоте тысяч километров. И к тому времени, как самолет сядет, она умрет. Жаль, она мне нравилась. Я долго следил прежде, чем убедился, что ты ее трахаешь.

— Зачем?

Я быстро иду в кабинет брата, но блядь, что я сейчас могу? Стоит только свиснуть, и сбегутся все, начиная от ментов и заканчивая частниками, они отследят этого гаденыша за считанные минуты, но у меня нет времени, чтобы играть в американское кино.

— Забавно, да? Если бы ты держал член в штанах, Настя бы осталась жива. Вообще тебя очень сложно зацепить. Живешь, как сыч, ебешь какую-то рыжую дуру. Я все думал о твоей сестричке, но к ней сложнее подобраться, чем к наивной слепой Настеньке.

— Мы знакомы? Почему ты так хочешь мне навредить?

— Я слышал о тебе, когда был ребенком. Папа часто произносил твое имя.

— И как зовут твоего отца?

Серега встречает меня удивленным взглядом. Я пытаюсь одновременно писать и не отключаться, я должен знать не только что с Настей, но и кто эта мразь, посмевшая к ней прикоснуться. И сначала вытащу Никольскую, а потом медленно и мучительно буду убивать этого Никиту. Голыми руками придушу его без суда и следствия, никто не найдет.

«Звони Никольским. Узнай номер рейса. Пусть Игорь и Борис развернут самолет, иначе Настя умрет».

— Не хочешь поугадывать? Как его могут звать?

— Я как-то не в настроении играть.

— Ренат Калугин.

Меня разбирает нервный смех. О, я очень хорошо помню Калугина. Настолько хорошо, что теперь понимаю, почему этот Никита показался мне знакомым. В нем неуловимо угадывались черты человека, о котором я давно забыл. Который остался в далеком прошлом, но даже оттуда дотянулся, причем не до меня, а до Настьки, до маленькой несчастной девчонки, которая просто хотела побед и влюбилась в тренера.

А еще я понимаю, что Никита не врет. Она сейчас где-то в воздухе, почти одна, и всем нам повезет, если Настя выживет.

— Так вот, Крестовский…

— Пошел нахуй, Калугин.

Серега, услышав знакомую фамилию, отрывается от мобильника и хмурится.

— Извини, что?

— Что слышал. Пошел нахуй. Я даю тебе фору в несколько часов, можешь попробовать сбежать. Рекомендую МКС, потому что на Земле нет места, где я тебя не достану. Если она умрет, я буду убивать тебя медленно, очень мучительно. Если выживет, то, возможно, все закончится быстро и тебе просто пустят пулю в затылок, как бешеной собаке. Помни об этом, Калугин, каждую минуту — их у тебя осталось совсем немного — помни, что совсем скоро ты сдохнешь. И папочке передавай привет.

Он тоже вряд ли доживет до счастливого момента, когда его выпустят.

— Дай сюда Никольского, — прерываю брата. — Я сам.

— Что это значит?! Что значит развернуть?! — слышу я его вопль в трубке.

— Насте плохо. Она может умереть, если вы не посадите самолет. Сажайте где угодно, хоть в чистом поле, забирайте ее с авиацией в больницу!

— Объясни, что происходит!

— Господи, да ДЕЛАЙТЕ, НИКОЛЬСКИЙ! Она может умереть! У нас НЕТ ВРЕМЕНИ обсуждать ситуацию! Вы либо мне поверите и посадите их, либо скоро мы все соберемся на ее похоронах!

Никольский-старший молчит, я слышу его тяжелое дыхание.

— Ладно. Но если ты сорвешь ей операцию из-за тупого каприза, я тебя закопаю!

— Отзвонитесь, как посадите.

Мне не легче. Я готов рвануть в аэропорт, чтобы ждать ее там, но понимаю, что вероятнее они сядут где-то по дороге. Надо выяснить, где, чтобы уже дежурила скорая. Знать бы, чем он ее… может, осталась бутылка? Твою же мать!

— Саша! — орет брат. — Что происходит?! Прекрати бегать кругами и объясни!

Я опираюсь на стол, в глазах темно, как будто мы с Настькой поменялись местами и сейчас я не способен видеть ничего, кроме темноты. Живи. Живи, моя девочка, продержись назло всем, как держалась все эти годы.

Пытаюсь прислушаться к ощущениям, понять, бьется ли еще ее сердце. Но ничего, кроме ярости не ощущаю. Даже если бы я сейчас собственными руками свернул шею Калугину, легче бы не стало, потому что шею сворачивать нужно в первую очередь себе. Она не должна платить по моим счетам! Настя уже половину оплатила!

— Причем здесь Калугин? — спрашивает Серый. — Что с Настей?

— Это его сын. Сын Рената! Он дал Насте какое-то лекарство перед рейсом, она может умереть…

«Она уже, скорее всего, умерла».

Неотвратимость этой мысли огненным хлыстом бьет по сердцу. Она или мертва. Или умирает. А рядом никого, кроме тупорылого охранника, позволившего ей выпить яд. Не зря он мне никогда не нравился.

Черт, черт, черт! Почему она не дождалась меня? Я мог забить на Грецию, полететь с ней, в конце концов. Почему Настасья так боялась, что ее отец о нас узнает? Почему не нашла способ позвонить, попросить, чтобы я приехал?

Зачем, черт возьми, Анька меня удержала? Если бы с арены ее увел я, ничего бы не было, мать их!

Время тянется бесконечно долго. Мы сидим в кабинете Сереги: я, брат, Крис и Аня. Я заставляю себя сидеть спокойно нечеловеческим усилием воли. Мы просто ждем, и это самое невыносимое занятие. На руках от напряжения вздулись вены: я сжимаю эспандер, представляя, что это шея Калугина. Служба безопасности уже его ищет, но мне мало этого знания, я хочу видеть, я хочу слышать его жалобный вой.

Одновременно с этим я хочу оказаться в самолете.

— Да почему нельзя связаться-то?! — рычу на безмолвный телефон. — Она что, в космосе?! Есть же диспетчеры!

— Саш, позвонят, — Аня тяжело вздыхает, — все будет нормально.

— Да нихрена оно не нормально. Сорок минут прошло.

В воздухе висит одна-единственная невысказанная фраза. Сорок минут — почти критическое время. Настасья должна быть жива, но секунды безжалостно отрывают у шанса на это кусок за куском, наживую.

— Ему не до нас, — снова пытается успокоить меня Аня, — посадить самолет, госпитализировать Настю, это все не быстро. Не до сообщений.

— Можно сказать хоть что-нибудь!

— А ты кто, — слышим мы голос Никольского-старшего, — чтобы я тебе что-нибудь говорил?

Я поднимаюсь.

— Что с Настей?

— Объясни, какого хрена происходит!

— Сначала скажите, что с Настей!

— Тебе какая разница?

— ЭТО ЧТО, СУКА, ТАК СЛОЖНО, СКАЗАТЬ, ЖИВА ЛИ ОНА?!

Мне рвет крышу, я в шаге от того, чтобы двинуть ему по роже, и только брат, вскочивший со своего места, удерживает меня от того, чтобы выместить злость на Крестовском.

— Я не знаю! — орет он. — Они сядут в Цюрихе, разворачивать или сажать их аварийно будет дольше, чем сесть по плану. В аэропорту уже дежурит скорая, ее готовы принять в клинике. А ты сейчас объяснишь мне, какого хрена происходит.

— Но она жива? С самолетом связались?!

— Рассказывай.

— Никита, парень, с которым она встречалась, поймал ее в аэропорту и как-то заставил выпить воду, в которую что-то добавил. Я не знаю, что, служба безопасности уже занимается, но какое-то лекарство, сильную дозировку. Потом позвонил мне и сказал, что она умрет в воздухе.

— Почему? Кто он такой? Что ему сделала моя дочь? Почему он тебе звонил?!

— Он сын Рената Калугина. Он сейчас сидит. Калугин был…

— Я знаю, — перебивает меня Никольский, — владельцем автоматов и казино. В свое время имел серьезное влияние в городе.

— Да. И сел благодаря мне. У него, оказывается, остался сын, который запомнил того, кто устроил папочке проблемы. Решил отомстить.

Я мало кому рассказываю о прошлом. Если всплывет, что в семнадцать я играл и просаживал все папочкины деньги в казино и автоматах, то пресса не слезет с меня живого, а карьера всех учеников, скорее всего, окажется завершенной.

О, да, я играл. Самозабвенно, с головой погрузившись в зависимость. Отец умер, старший брат вступал в наследство и выгребал из шкафов старые скелеты. Средний решал сердечные проблемы и отвоевывал у судьбы право на Крис.

А я играл. Проигрывал, и снова возвращался. Когда кончались деньги, играл в долг, а когда долги становились огромными, наступали последствия.

Люди Калугина в попытке запугать меня ломали Аньке руку, бросали под колеса барту дохлую собаку, угрожали, запугивали. Сначала Игорь платил, потом договаривался, а потом, после армии, я вернулся — и Ренату Калугину настал пиздец. Следствие с удовольствием воспользовалось информацией, полученной от меня, и он сел надолго. Я и не знал, что у него остался сын.

Поочередно я смотрю на всех присутствующих. Серега мрачен, Крис нервно грызет ногти, Аня сосредоточенно смотрит в экран смартфона — у нее на связи Игорь. Никкольский-старший смотрит со вполне понятной ненавистью.

Где-то за тысячи километров по моей вине умирает его слепая дочь.

— Ребят, — Аня поднимает голову, — самолет готов, можем вылетать в Цюрих. Три с половиной часа — и мы на месте.

— Хорошо, — киваю я. — Летим.

Мне плевать, какой будет исход. Я должен оказаться там, рядом с ней. Попробовать хотя бы успеть сказать…

— Я еще не разрешил тебе приблизиться к моей дочери, — Борис останавливает меня у самых дверей кабинета и с силой отталкивает от себя. — Почему Калугин позвонил тебе? И зачем ты собираешься в Цюрих?

Я стискиваю зубы, упрямо глядя ему в глаза.

Прости, малыш. Ты хотела оставить нас в тайне, но теперь в этом нет никакого смысла. Ты или уже не дышишь, и я приеду, чтобы попрощаться. Или я все равно не отпущу тебя ни на шаг.

— Мы встречаемся. Я ее люблю.

Настасья

— Настя… Настенька.

Я открываю глаза и сердце уходит куда-то в пятки: я вижу! Я вижу свет, тени, очертания предметов и красивую женщину перед собой. И сначала думаю, что операция прошла успешно, но потом понимаю, что последнее воспоминание — это самолет и жуткая тряска, во время которой стало невыносимо плохо.

— Мама?

Женщина передо мной сошла с фотографий, надежно запертых в сейфе отца. Но я помню ее, образ запечатлелся в голове еще с тех пор, как я была ребенком и тайком просматривала старые альбомы.

Так странно видеть ее. Так странно видеть.

И страшно. Это нехороший знак.

— Мамочка! Мама, я так хотела тебя увидеть!

Я пытаюсь справиться с лавиной мыслей и рассказать ей, как скучала, даже не зная ее. Как плохо без нее было папе. Рассказать, что у Вовы трое детей, что я выиграла этап гран-при и хоть давно ослепла, все же бываю счастлива. Что папа снова полюбил хорошую женщину, но мучается, тоскуя по маме.

Что я не хотела ее смерти.

— Тише, Настя, — улыбается мама. — Знаешь… у тебя очень красивые глаза.

— Настя?

Я в темноте. Привычной, почти родной темноте. Чтобы удостовериться, что мама и свет были лишь сном, я подношу руку к глазам. Здравствуй, реальный мир. Правильно Вовка не верит в мистику и чудеса, их не бывает. Слепой не может резко прозреть, для этого нужно перейти через боль, операции и страх. А еще, возможно, принести что-то в жертву. Но я еще не знаю, что придется принести, хотя чувствую холодное дыхание неотвратимости.

— Пап?

— Проснулась. Я уже начал дергаться. Как ты себя чувствуешь?

Прислушиваюсь к ощущениям, но ничего, кроме легкой тошноты, не чувствую. Голова немного болит, но это из-за неудобной подушки.

— А что случилось? И где я?

— В больнице. Тебе стало плохо в самолете. Ты помнишь, что произошло?

— Я… да. Мне стало плохо еще на катке, во время выступления. Немного тошнило. Мы приехали в аэропорт, и я едва не упала в обморок. Потом меня вывернуло сразу после посадки и тошнило всю дорогу.

— Тебе очень повезло. Ты могла умереть.

— Со мной что-то не так?

Я уже ничем не удивлюсь. Наверное, даже какую-нибудь жуткую болезнь приму с пугающим спокойствием.

— Тебя пытался отравить тот парень, Никита.

— Никита?! Нет, ты что-то путаешь, он помог мне, принес воды…

Я умолкаю, вспоминая, как плохо было после того, как мы оказались в зале ожидания. Если я думала, что у терминала мне стало нехорошо, то что было потом вообще не имеет определения. На миг показалось, что я опоздаю на самолет, так сильно рвало. Макс битый час уламывал вернуться и вызвать врачей, но одна мысль, что я пропущу операцию, заставляла ползти в самолет, стиснув зубы. Я не имела права сдаться из-за обычного пищевого отравления — так думала, конечно.

Но сейчас понимаю, что меньше всего тогдашнее состояние было похоже на ротовирус или последствия несвежего йогурта.

— Зачем Никите это делать?

— Сводит счеты с Крестовским. В юности твой Александр мать его Олегович имел долгую историю отношений с отцом Никиты Калугина. Калугина-старшего посадили, а ребенок остался один, вынашивал планы мести. И ударил по тебе, до самого Крестовского не дотянулся.

Я пытаюсь подняться, но мешает капельница, а отец останавливает.

— Не двигайся. Нужно вывести из организма остатки дряни.

— Операция отменяется, да? — спрашиваю я. — Мне не разрешат?

— Разрешат, если не будет никаких последствий. Я уже сказал, что тебе ужасно повезло. Врач сказал, что признаков интоксикации нет. Они продержат тебя под наблюдением, возьмут все анализы и решат основную проблему, к счастью, время еще есть.

— Проблему? — Я хмурюсь. — Какую еще проблему?

— А то ты не в курсе, — хмыкает отец. — Я знаю о вас с Крестовским. Конечно, я догадывался, что однажды ты вляпаешься в какие-то сомнительные отношения. Но Настя, неужели быть любовницей тренера и залететь от него — то, чего ты всегда хотела?

Я все же сажусь на постели, и чувствую, как опасно шатается игла в вене.

— Что ты сказал?

— Ты беременна. И тебе очень повезло, что срок небольшой и есть время решить все одной таблеткой.

— Р-р-решить? Ты говоришь про аборт?

— А как ты хотела делать операцию? Ни один врач не позволить делать ее беременной женщине! Кого ты родишь после наркоза и лекарств? А если выкидыш? Хочешь отъехать прямо на операционном столе? Нет, дорогая моя, сегодня ты под наблюдением, завтра медикаментозный аборт, затем несколько дней полежишь здесь — и переезжаешь в клинику для подготовки к операции, и молись, чтобы мне удалось уговорить на нее твоего врача. Эх, Настя-Настя, ну ты ведь взрослая девочка, у тебя вон Ксюха в подругах, почему нельзя было предохраняться? И вообще неужели обязательно было спать с Крестовским? Он не мог найти себе любовницу по возрасту и статусу?

— По статусу? — онемевшими губами спрашиваю я. — В смысле… не инвалида?

— Я не так сказал. Но давай посмотрим на факты. Из-за сиюминутных желаний Крестовского, твой единственный шанс восстановить зрение под угрозой.

Если судьба шутит, то жестоко. Смеется прямо в лицо, заставляя выбирать между мимолетным счастьем в любимых руках и душой. Между льдом и пламенем. Между зрением и ребенком.

Вот только никто не даст мне выбирать. Однажды я уже сделала выбор и жестоко за него поплатилась.

— Оставь Алекса в покое, ладно? — устало говорю я. — Меня ни к чему не принуждали и мне не шестнадцать, чтобы не отдавать себе отчета в действиях. Я очень устала. Можно мне поспать?

— Да. Отдыхай, я зайду завтра. Если что, скажешь медсестре, мне позвонят.

— А где мой телефон? Можно?

— М-м-м… давай пока без телефона. Тебе нельзя перенапрягаться.

— Я что, заключенная?

— Настя…

— Что?! Что Настя?! Я не имею права позвонить подруге? Мужчине, от которого забеременела? Это прайс на зрение? Ты мне — глаза, а я тебе абсолютное послушение?

— Успокойся, — обрывает меня отец, — твой телефон проверяют техники. На случай, если этот Калугин в него влез. Вернут позже. Могу оставить тебе планшет с аудиокнигами. Но лучше спи.

Я умолкаю, но продолжаю беситься. Как удобно! Телефон отобрали техники, а вернут его как раз после аборта, когда я окажусь в клинике в ожидании операции. В этом весь отец и, если честно, я понимаю его подругу, больше десяти лет отказывающуюся не то что выходить замуж, но даже съезжаться. Он так привык командовать и ставить ультиматумы, что единственное желание всех, кто оказывается рядом — забиться в норку.

От коктейля лекарств в крови голова соображает плохо, и смысл разговора доходит до меня не сразу. Я растерянно трогаю плоский живот, пытаясь представить, как это: ребенок? Как он сейчас выглядит? На что похож? Жаль, что в свое время спорт полностью вытеснил образование. Я чувствую себя дурочкой, не способной даже понять, что происходит с моим телом.

Значит, из-за токсикоза препарат, который дал Никита, не успел мне навредить. Боже, Никита… как?! Почему я не поняла? Почему не насторожилась? Он все время подбирался к Крестовскому.

Интересно, где он сейчас? И знает ли? Нет, папа не сказал бы. Должна ли сказать я?

Боюсь этого разговора. Ответственности боюсь. Проще всего сделать вид, что ничего не было, съесть таблетку и отправиться на операцию. Алекс даже не узнает… только будет ли шанс остаться хоть ненадолго рядом с ним, если я ничего не скажу?

Я проваливаюсь в короткий тревожный сон, который не приносит никакого облегчения. Когда приходит медсестра, я судорожно вспоминаю английский, чтобы попроситься на балкон.

— В клинике нет балконов. Но я могу отвезти вас в сад на несколько минут, если разрешит доктор.

— Да, пожалуйста, спросите. Мне нужно подышать!

Я почему-то верю, что свежий воздух прояснит мысли, что-то решит. Но не знаю, что именно, ведь все довольно очевидно. Папа прав: только прагматичный подход приносит наибольшее количество выгоды. Лучше быть видящей одинокой девушкой, чем слепой матерью-одиночкой.

Мне просто грустно от того, что я снова в неизвестности. И снова одна.

В парке хорошо, пахнет зеленью. Солнышко ласково припекает. Я могла бы дойти сама, но медсестра практически силой усадила меня в инвалидное кресло. Едва мы остановились и я услышала «Здесь чудесное место, тенистая скамейка», то сразу же вскочила, словно ошпаренная. Коляска пугала.

Брожу по саду, недалеко, просто туда-сюда. Без трости гулять страшновато, но я надеюсь, что медсестра даст знать, если на моем пути появится препятствие. Хочется есть, но сегодня мне вряд ли что-то дадут. Да и если дадут, а снова начнет тошнить?

— Решила сбежать? — Я слышу знакомый голос и замираю, а сердце на несколько секунд перестает биться.

— Саша? Ты что здесь делаешь? Я думала, ты дома!

— Я прилетел сразу, как стало ясно, что вы садитесь. Твой отец запретил меня пускать.

— И как ты обошел запрет?

— У меня тоже есть связи и влияние, — туманно отзывается Крестовский. — Как ты?

— Не очень. Никита пытался меня убить.

— Знаю, он мне звонил, когда вы были в воздухе. Со смаком рассказывал, как ты мучаешься.

Я ежусь, представляя, что было бы со мной, если бы кто-то сказал, что любимый мужчина сейчас медленно умирает, запертый в железном корыте на высоте черт знает скольки километров, а я не могу ни помочь, ни попрощаться.

— Все было не так страшно. Меня постоянно тошнило, так что я толком ничего и не поняла. Просто отключилась, сквозь сон видела скорую, а очнулась уже в больнице, с капельницей.

— Да. Нам повезло.

— Саш… я беременна, — на одном дыхании говорю я.

Жду чего угодно, любой реакции, но не той, которая последовала:

— Знаю.

Вскидываю голову, вслушиваясь в тишину после короткого, но шокирующего, слова.

— Знаешь? Откуда?

— Догадался, когда твой отец послал меня нахуй. Я сказал ему о нас еще дома, он воспринял не без недовольства, но спокойно. А когда я попытался было к тебе пройти, его как подменили. Орал, что если я еще раз покажусь рядом с тобой, он инициирует проверки, насколько мои отношения с ученицами соответствуют норме. Так я понял, что появились новые… м-м-м… аспекты.

— Я с ним поговорю, — качаю я головой.

— Оставь. Мы ведь не ноунеймы, у нас есть юристы и мы готовы ко всем обвинениям.

— Что мне делать, Саш? — спрашиваю я.

Снова жду инструкции. Не могу ничего решать сама, за меня всю жизнь это делали. И когда наступает время проявлять самостоятельность, меня словно окатывает холодным ужасом. Я цепенею и мечтаю, чтобы проблема рассосалась как-нибудь сама.

Но сейчас все иначе. Сейчас проблема действительно может рассосаться сама — достаточно вернуться в палату, выпить на ночь снотворное, а утром получить новую порцию таблеток. Только почему-то страшно.

— Расскажи мне, что ты хочешь делать.

— И ты послушаешь? Ты, привыкший отдавать приказы? Тренер фигуристок, которые должны понимать с полуслова и не спорить?

— Ты же больше не моя ученица. По крайней мере…

— Не подающая надежды.

— Ну почему же. Кое-какие надежды ты подаешь.

— И какие же? — Я чуть улыбаюсь.

— Я надеюсь, ты расскажешь мне все. Чего боишься, чего хочешь и что планируешь делать.

— Папа сказал сделать аборт и ложиться на операцию.

— Папа прав.

Я ежусь и отворачиваюсь, хотя какая разница, если я все равно его не вижу?

— Насть, еще будут дети. Тебе всего двадцать, подлечишься пару лет, и сразу заделаем нового.

— Это же не посылку с алиэкспресса заказать!

— Донорская роговица, знаешь ли, тоже не в «Пятерочке» продается.

— Да ты-то откуда знаешь, ты там ни разу не был.

— Как будто ты была.

Мы невесело смеемся и надолго умолкаем. Погружаясь в мысли, я инстинктивно продолжаю трогать живот, будто проверяя, не увеличился ли за пару часов беспокойного сна. Какой срок, интересно? Вряд ли больше двух месяцев.

— Я боюсь остаться одна, — наконец говорю я. — Операция может не помочь. Когда я ослепла, то решила, что у меня не будет того, что есть у других. Кому нужна слепая жена? То есть… наверное, кому-то нужна, с таким-то наследством, но вряд ли это был бы полноценный брак. Я хотела влюбляться, ходить на свидания, заниматься сексом, мечтать о свадьбе и так далее. Потом появился Никита, и я уцепилась за его внимание. Потом ты. Я не хочу очнуться в палате, поняв, что ребенка нет, тебя нет, а вокруг все еще темнота.

— И почему же это меня нет?

Я пожимаю плечами.

— А ты можешь поклясться, что будешь?

— Пожалуй.

— Не надо. Мы не знаем, что будет дальше.

— Насть…

— Саша! — Я каким-то образом безошибочно нахожу его руку и сжимаю. — Никто не может сказать, будет ли у меня шанс рядом с тобой. Страсть проходит. Все проходит, единственное чувство, которое тлеет вечно — то, которое оборвала смерть. Я знаю, я вижу папу, я — ходячее напоминание о том, как умерла мама. Ты можешь уйти, влюбиться в другую, тебя может сбить автобус, в конце концов!

— А ты у нас бессмертная, да? И автобусами непуганая?

— Я знаю, как все меняется в одночасье. Когда ты довольная жизнью, успешная, счастливая, а потом раз — одна сделанная глупость — и вот ты в палате, едва живая. Я боюсь повторить свои же ошибки еще раз.

— Ты долго ждала операции. Ты мечтала, что вернешься к обычной жизни. Разве справедливо отбирать мечту, потому что я не умею предохраняться?

— Я не знаю, о чем мечтаю. О счастье, наверное. Только не уверена, что испытаю его, посмотрев в небо. Не знаю, что делать.

— Насть…

Он садится рядом, я чувствую тепло и тянусь к нему, к знакомому запаху, к рукам, обнимающим за плечи. Одновременно и грустно, и спокойно от того, что Крестовский приехал, прорвался как-то в сад и теперь меня обнимает.

— Операция поможет. Ты сможешь видеть. И мы с тобой уедем смотреть на небо, на море, на что захочешь, хоть на лысые задницы линяющих павлинов. Покажу тебе их в Праге. Очень похожи на костюмы некоторых фигуристок: яркая аляпистая юбка, а как наклонится — лысая жопа с желтой сеткой не в цвет. И где-нибудь на море заделаем ребенка. Два раза. Или три. Или… так, сколько у меня осталось дней отпуска… по-моему четырнадцать. Четырнадцать умножить на три получится… нет, я такие большие цифры не знаю, я же спортсмен. В общем, сколько хочешь детей, столько и будет.

— Ты же знаешь, что вероятность осложнений после аборта тоже есть?

— Есть. Как и вероятность осложнений после операции. Как и вероятность, что операция не поможет. Как и вероятность осложнений при беременности. Как и вероятность, что сейчас нас с тобой убьет гигантским метеоритом. Видишь? Я выучил слово «вероятность», я у тебя умненький.

— У меня. — Я стараюсь скрыть набежавшие слезы.

Хотя за очками их все равно не видно, но по тому, как я прижимаюсь щекой к его плечу можно все понять.

— Нам надо решить, какая вероятность нас пугает больше. Если хочешь честности, то я скажу, что ты уже лишилась зрения по моей вине однажды. Мне не хочется, чтобы это произошло второй раз. Но…

— Но?

Он тяжело вздыхает.

— Но я тебя люблю. И мне нравится мысль о тебе и ребенке, хотя, признаться честно, семейная жизнь меня слегка пугает. Но, пожалуй, я готов к детям и тебе. К твоему отцу не очень готов… у нас, знаешь ли, принято встречать гостей столом и подарками, а не ударом в морду, но как-нибудь приспособлюсь… шлем куплю.

Я замираю, шокированная услышанным и на несколько мгновений мне кажется, что вот-вот я проснусь. Очнусь к себя в комнате или в больнице, пойму, что это был странный сон, и Александр Крестовский — все еще недоступная мечта, безответная любовь и кошмар наяву. Что не было объятий на скамейке в больничном саду и не было «я тебя люблю», что мне привиделись и роман, и ребенок, и свечи с книжными ароматами. Как страшный сон окажутся позади шоу и Никита.

Справиться с эмоциями не удается. Прерывистый всхлип и следом за ним в легких будто кончается воздух. Я пытаюсь снова задышать, но на несколько секунд чувствую, словно куда-то уплываю. Действие это лекарств или возвращается токсикоз, я не знаю. А может, годы безответной выматывающей влюбленности навалились разом.

— Тихо… тихо, Настя. Дыши.

В его голосе и беспокойство, и улыбка, он прижимает меня к себе, перебирая волосы, и я готова отключиться прямо здесь, но в то же время хочу, чтобы прикосновение длилось вечность.

Люблю… я столько раз слышала его голос, повторяющий это, во сне и фантазиях, что сейчас тоже боюсь проснуться.

— Я хочу, чтобы ты видела. И еще хочу, чтобы была счастливой и здоровой.

— Я привыкла к слепоте. Живу с ней так давно, что почти привыкла.

— Нет, Настюш, ты не привыкла. Я же вижу, как ты просыпаешься. И видел твой разговор со Светой.

— Со Светой?

Я напрягаюсь, воспоминания о встрече с ней в коридоре перед выходом больно отзываются обидой и стыдом за собственную беспомощность.

— Я выпер ее с волчьим билетом. Будет осваивать профессию кассира.

— Выгнал?

— Да. Никто не имеет права себя так вести на моем катке, с моей ученицей и по отношению к моей девушке. Она ведь не первый раз тебя задевает, так?

Я пожимаю плечами. Мне немного жалко Свету, и эта сентиментальность удивляет. А вот кого не жалко так это Никиту, но о нем я не спрашиваю. Не хочу знать, одна мысль о том, что бы случилось, не будь у меня такого токсикоза, приводит в ужас.

— Нельзя решать за другого, что ему делать с телом и ребенком.

— Безусловно. Я не дам никому решать за тебя. Даже твоему отцу.

— Вам же не нужны скандалы.

— Все равно они начались. Одним больше, одним меньше. Никто не сможет заставить тебя делать что-то, что ты не хочешь. Мы можем перевести тебя в другое место или наложить судебный запрет. Это ведь не Африка, в Европе можно и в глаз получить за принуждение к чему-либо.

Я отчаянно мотаю головой. Война отца с любимым, в которой каждая сторона привлекает закон и юристов, станет моим ночным кошмаром наяву.

— Все будет хорошо. Что бы ты ни решила, все будет хорошо. Я действительно не знаю, что с нами будет дальше. Но смотри, я не знал, что будет, когда зависал в казино и у автоматов. Не знал, что будет, когда тусил где-то в Сибири в армии. Понятия не имел, кем стану, подрабатывая у брата в клубе. И не знал, что получится из вас с Гавриловой, когда брал тренировать. И даже когда вез тебя к себе, поймав у запретной кафешки, понятия не имел, к чему все приведет. Но смотри, все не так уж и плохо, верно? Я проиграл кучу папочкиных денег и чуть не угробил жену брата, но зато у меня есть каток и ты. Поэтому что бы ты ни выбрала, что-то хорошее все равно останется.

Никогда еще я не чувствовала себя такой беспомощной. Как будто на плечи разом взвалили огромный груз. Все время берегли, водили под ручку, рассказывали, что и в каком порядке нужно сделать, а теперь раз — и барахтайся, Настя, принимай решения, которые определят твою жизнь на долгие годы.

Или навсегда. Второго шанса на донора может и не быть.

Мама сказала, что у меня красивые глаза. Тогда я подумала, что это знак, и скоро я буду видеть. А если нет? Если не знак, а напоминание? Я стала причиной ее смерти, а теперь мне надо стать причиной смерти еще и ребенка… это что, высшая справедливость?!

Наконец я медленно произношу, крепко-крепко сжимая руку Сашки, потому что без него просто не смогу дышать:

— Я не справлюсь с ребенком. Не смогу за ним ухаживать. Могу ему навредить. Возможно никогда его не увижу. У него будет слепая мать, которая не может вывести его на прогулку, надеть ботиночки или померить температуру, если он заболеет. В конце концов, я никогда не заработаю нам на жизнь, я ничего не умею, кроме как кататься… хотя ты видел на шоу, как я катаюсь. И дать ему я ничего не сумею. Я сделаю аборт, Саш. Если вы с папой оба скажете, что так лучше, я сделаю, потому что я — тот случай, когда другие имеют право решать за кого-то. Если ребенок родится, мы оба навечно станем чьей-то обузой.