Глава семнадцатая

Настасья

Я тысячу раз представляла себе этот момент и размышляла, что почувствую. В мечтах это были радость, ликование, облегчение. Я жила надеждой, что однажды донор все же найдется, хоть и знала, что никогда больше не смогу видеть, как прежде. Но даже крошечный процент, самый огромный минус, пусть расплывчатые пятна вместо плотной тьмы — хоть что-нибудь!

А вместо этого я чувствую страх перед неизвестностью. И больше всего на свете хочу, чтобы рядом оказался Саша, взял за руку и что-нибудь съязвил, как обычно. Пообещал, что забьет на свою Грецию, прилетит ко мне — я знаю, он может. И станет первым, кого я увижу… или кто увидит, что операция не помогла — а такое может случиться.

Но его нет сейчас, он на шоу. Я не могу использовать смартфон при отце, он услышит голосовой набор и команды, а еще у меня так дрожат руки, что я даже на кнопку включения-то вряд ли попаду.

— Почему так срочно? — спрашиваю отца, когда он выходит с кейсом, где лежат наши с Максом паспорта и мои медицинские документы.

Папка с ними давно лежит в сейфе, на случай, если донор вдруг найдется.

— Надо делать быстро и перед операцией пройти все обследования. Самолет тебя ждет.

Это стоит миллионы. Вот так взять и отправить меня частным самолетом стоит баснословных денег, и отец без раздумий тратит их на шанс, который составляет пару десятков процентов. После всего, что я натворила, он все еще готов вкладывать любые деньги.

— Настя? Что ты застыла? Бегом, переодень это вульгарное платье — и поезжайте немедленно. Максим, отвечаешь головой. Доставить в клинику, дневать и ночевать там, докладывать мне обо всем, скидывать все документы. Гонораром не обижу, сам знаешь.

— До, Борис Васильевич. Я все сделаю.

Мне не удается написать Крестовскому и в комнате: телефон оказывается разряжен в ноль. Я быстро переодеваюсь, но никак не могу найти пауэр банк. Наконец решаю поставить телефон на зарядку в машине, а написать из аэропорта. В конце концов, если Алекс будет волноваться, он позвонит домой и спросит, как тренер имеет право.

Коленка, на которую я неудачно упала, припухла и болит, так что я надеваю платье и собираю волосы в высокий хвост. Господи, как же мне страшно! Настолько страшно, что тошнит, и с каждой секундой голова кружится все сильнее. Нечеловеческим усилием я заставляю себя успокоиться. На несколько секунд лбом прислоняюсь к прохладному стеклу.

— Анастасия! — звучит крик отца с первого этажа. — Давай скорее, самолет частный, но это не значит, что он будет ждать тебя вечность!

Я схожу с ума. Или мне это снится. Или на шоу я ударилась о лед головой и сейчас лежу без сознания в карете скорой помощи, а донор, самолет и грядущая операция — лишь плоды воспаленного сознания.

Но нет. Я действительно еду в машине, ветер через приоткрытое окно развевает волосы. Из-за нервов я не могу спокойно сидеть и дергаю ногой в нетерпении.

— Макс, там телефон не зарядился?

— Не волнуйся, зарядим его в самолете.

— Александр Олегович будет волноваться. Я сбежала с шоу и пропала.

— Десять процентов. Ты успеешь ему написать.

Я стараюсь делать это быстро, но из-за паники промахиваюсь мимо клавиш. Короткое сообщение «Лечу на операцию. Прости за шоу». Потом телефон отправляется обратно на зарядку. Мне хочется, чтобы Саша перезвонил, хочется услышать его голос, но, наверное, шоу еще не закончилось.

Макс помогает мне выйти, и мы спешим к бизнес-входу в аэропорт. При нас нет никаких вещей, кроме папки с документами, так что все процедуры безопасности пройдут быстро, и уже через час я буду на пути к последнему шансу вырваться из удушающей слепоты. Хотя бы ненадолго… хотя бы на немного.

— Стой! — прошу я Макса, потому что от волнения меня почти выворачивает.

Надо успокоиться. Глубоко дышать и привести себя в чувства.

Слишком много эмоций: разговор с Гавриловой, позор на шоу, падение, известие о доноре и суматошная поездка в аэропорт. Нервная система не справляется, сердце стучит, кажется, со скоростью двести ударов в минуту.

— Насть? — в голосе Макса обеспокоенность. — Может, позвоним Борису Васильевичу и попросим перенести вылет? Сходишь к врачу…

— Я в порядке. Мне нужно пару минут. Мне очень страшно, Макс.

Охранник делает то, чего я меньше всего ожидаю: ободряюще сжимает мою руку.

— Не нужно бояться. Самое худшее, что может случиться — операция не поможет, но ты же слышала врача? У тебя неплохие шансы. Нужно попробовать.

— Да. Да. Я знаю. Боже, меня сейчас стошнит…

— Тише. Иди сюда, присядь.

Он помогает мне облокотиться на небольшую металлическую изгородь. Я до боли сжимаю ее пальцами.

— Легче?

— Да. Все хорошо. Сейчас.

Тошнота отступает, и хоть пульс все еще зашкаливает, легкий ветерок приводит меня в чувство. И в тот же миг я слышу свое имя. Первая мысль: кто-то зовет совершенно другую Настю, но голос приближается.

— Это тот парень, — поясняет Макс, — Никита.

— Как он узнал, где я? Черт, только его мне не хватало!

Я нервно смеюсь, когда и сама узнаю в голосе знакомые нотки.

— Никита? Что ты здесь делаешь?

— Я был у тебя дома, твой отец сказал, что ты уехала в аэропорт. Надеялся, что успею.

— Никит, у меня нет времени…

— Насть, дай мне две минуты. Пожалуйста.

— Хорошо. Говори.

Если это очередной упрек или издевка, я, наверное, не выдержу. Слишком много провалов для одного дня.

— Я хотел извиниться перед тобой за видео. За то, что слил его в сеть. Я не хотел ничего плохого, я был дураком. Влюбился в тебя и решил, что все должны увидеть, как ты умеешь кататься. Я знаю, что это было непорядочно по отношению к тебе, что я не имел права. Ты мне нравишься, Насть, я…

— Никита, — прерываю его, — я не злюсь. Ты действительно сделал мне добро. Я стала чувствовать себя… не знаю, нужной или даже интересной. Стала снова вести инстаграм. Готовиться к шоу. За это тебе спасибо.

- Ты с ним, да?

Я нервно оглядываюсь в сторону Макса, и Никита поясняет:

— Он отошел. Не слушает.

— Давай не будем обсуждать мои отношения. Мне сейчас не до этого.

Но вместо того чтобы отпустить меня к самолету, Никита берет меня за руку.

— Насть… просто скажи, ты его любишь? У меня нет шансов, да?

— Люблю, — выдыхаю я. — Прости.

Люблю с пятнадцати лет, не могу выбросить Александра Крестовского из головы. Нет ни дня, когда я бы не думала о нем, когда в голове не возникали бы идиотские сценки из нереальной жизни, в последние месяцы ставшие буднями. Он не только мой первый мужчина, он единственный и я не знаю, что будет в будущем, но сейчас больше всего на свете хочу, чтобы он им и остался.

Для Никиты нет места ни в мыслях, ни в сердце.

— Прости, — повторяю я.

Испуганной птицей в душу врывается мысль: а если после сегодняшнего шоу Саша больше на меня не посмотрит? Он любит сильных девушек, он всю жизнь работает со спортсменками, характеры которых называют чемпионскими.

Я снова чувствую, как внутренности скручивает спазм страха, смешанного с тошнотой и морщусь.

— Насть? Ты в порядке?

— Да, я… мне жарко и голова кружится. Это нервное.

— Я сейчас сбегаю и куплю тебе воды.

— Не надо, в бизнес-зале есть…

— Эй! Максим, да? Постой с ней, не отходи, я сбегаю за водой.

Я пытаюсь возразить, но едва не падаю, наступив на острый камень, и Макс подхватывает меня под руку. Медленно мы идем в здание аэропорта, и мне хочется плакать! Неужели сейчас из-за какого-нибудь падения давления я не смогу улететь на операцию, которая спасет мое зрение?

Как раз в тот момент, когда спасительная прохлада аэропорта радушно принимает меня в свои объятия, возвращается Никита. К моим губам прижимается бутылка с водой. Я жадно пью, буквально ощущая, как с каждым новым глотком становится легче. И вскоре уже могу дышать и стоять без поддержки.

— Лучше? Может, позовем врача? — спрашивает Никита.

— Нет. Я лечу, все хорошо. Это просто нервы. Никит, прости, нам пора.

— Хорошо.

Я ненавижу себя за его грустный голос и чтобы спрятаться от чувства вины, делаю еще один большой глоток воды.

— Удачи, Настасья. Удачи тебе и пусть все будет хорошо. Мне жаль из-за того, что произошло сегодня.

Поддавшись порыву, я обнимаю Никиту и невесомо прикасаюсь губами к его щеке. Простой жест благодарности: за воду, за слова поддержки, приведшие в себя в минуту, когда казалось, что еще пара мгновений — и я просто не смогу идти.

— И тебе, Никита, удачи. Я обязательно напишу.

— Мне очень повезло, Настасья, что я встретил тебя.

Алекс

Это была самая отвратительная идея на свете: выпустить ее на лед. В здании «Элит» давно тихо, но у меня в голове заклинила блядская мелодия. Если закрыть глаза — я снова и снова буду видеть, как моя девочка падает и на тоненьких дрожащих ножках пытается подняться.

Я еще ни разу не испытывал такого острого и пугающего чувства неотвратимости, ожидания удара, как в тот момент, когда мозг сам просчитал расстояние до борта и за секунду до того, как конек ударится о мягкое дерево. От того, чтобы не утащить ее со льда, меня удержала Анька, мертвой хваткой вцепившаяся в руку.

То, как Настасья ехала к калитке, разбитая и сломленная, будет сниться в кошмарах.

А потом она пропала. Просто пропала, и все. Я отсидел до конца шоу, но вряд ли смогу сейчас сказать, кто там выступал и как все прошло.

— Ищите! — рыкнул я на охрану. — Камеры смотрите, мать вашу!

Ее телефон вне зоны доступа, и меня накрывает… нет, не паникой, а какой-то противной ледяной неуверенностью. Я не знаю, чего ждать от Настасьи. Не знаю, как она воспримет случившееся. Она всегда была сильной девочкой, но у самой сильной девочки могут кончиться силы. Мне кажется, я знаю, что чувствует зверь, запертый в клетке. Как он мечется от невозможности получить свободу.

Настька, стисни зубы и держись. Просто дождись, когда я тебя найду. Запремся в квартире и будем неделю питаться доставками из ресторанов, слушать ее книжки, трахаться и жечь все свечи, которые я смогу купить.

От звука телефона я вздрагиваю, но это Серега.

— Саш, подойди в операторскую.

— Нашли?

— Да, она уехала с охранником, я уже дозвонился в офис ее отца, он скоро будет и перезвонит. Но ты должен кое-что увидеть.

— Что?

— Бля, Саш, тебе сложно прийти и посмотреть? Иди-иди, полюбуйся.

Отчасти меня отпускает: Настя хотя бы не потерялась, ее увез этот придурок Макс. Только куда? Зачем? В больницу? Она могла сильно ушибиться. Да твою же мать, почему молчит телефон?!

Серега сидит перед компом, куда уже вывели записи с камер. Видео на паузе, и брат включает его только когда я склоняюсь над экраном. Уже бросив взгляд на превью, я понимаю, что ничего хорошего не будет: в коридоре перед выходом на арену стоят Настасья и Света.

— Включать?

— Включай, что ж теперь.

Звука нет, но и видео достаточно. Я чувствую дикую волну ярости, когда Гаврилова толкает Настю, и та беспомощно падает.

Я захотел ее в тот момент, когда увидел трогательную беспомощность слепой девочки, которая отчаянно цеплялась за жизнь. Она не сдавалась, не превратилась в одного из депрессующих инвалидов. Она каталась и все еще жила льдом, и даже будучи совершенно слепой, смотрелась на катке девчонкой-картинкой.

Делая ставку на эту беспомощность, я думал о том, какой эффект Настасья окажет на публику. И, кажется, совсем забыл, что это не образ и не игра. Она действительно нуждается в ком-то, кто будет стоять за ее спиной.

— Гаврилова еще здесь? — холодно спрашиваю я.

— Алекс… — в голосе брата появляются тревожные нотки. — Я с ней сам поговорю. Давай ты поедешь домой, позвонишь Никольскому, узнаешь, что там с Настасьей…

— Гаврилова здесь?!

Серега поднимается.

— Саша, без рукоприкладства. Помни, чем это может обернуться.

Блядь, мне похрен, чем это обернется, если я сейчас не сожму ее горло, то к чертям взорвусь! Злость на себя за то, что вытащил Настю на потеху хейтерам и толпе, трансформируется в злость на Свету.

Она в раздевалке, как всегда, уходит самая последняя, убирает костюмы собственного шоу. В наушниках играет какой-то рок, Гаврилова не слышит, как я подошел, и есть несколько минут, чтобы посмотреть на нее.

Очень иронично. Я создал ее, от и до. Из нескладной ленивой девчонки превратилась в звезду мирового масштаба. Получила титул чемпионки мира, деньги, связи, рекламные контракты.

Она такая, какой я ее создавал. Какой учил быть. Рвать зубами, грызть себе место под солнцем, спихивать с пьедестала соперниц. О да, она такая, какой я хотел ее видеть, она обошла Никольскую, оставила далеко позади главную соперницу, которую я отставил в сторону как бесперспективную. Оставил Настасью без медалей, без дела всей жизни, бросил в темноте — и рванул вперед, вместе с Гавриловой.

— Что же тебе, сука такая, надо еще было? — спрашиваю я.

Света слышит голос и оборачивается. Меня тошнит от ее улыбки.

— Александр Олегович?

— Ты умеешь что-нибудь, Света?

Я очень хочу взять ее за шкирку и встряхнуть, как тупую кошку, нассавшую на хозяйский диван. Но Света — это не спокойная тихая Настя, она не оставит этого просто так. И если я не хочу, чтобы клуб и всех детей, которые только готовятся выйти на старты, смешали с дерьмом, то надо держать себя в руках.

— В каком смысле?

— В прямом, Света, в прямом. Сосать умеешь?

— Может быть, — в глубине глаз вспыхивает озорной огонек.

— Это хорошо. Пригодится. Говорят, за это неплохо платят.

— Ч-ч-то…

— То, Света, то. Можешь выбросить коньки. Тебя больше не выпустят ни на один лед. Даже брать подкатки на каком-нибудь говнокатке в провинции. Я не пущу тебя даже на открытые катки у елки. И единственное место, где ты сможешь нацепить коньки — это твоя квартира.

Она тяжело дышит от переполняемой ярости.

— Не посмеете…

— Да ну? Помимо того, дорогая, что у меня есть определенные влияние и репутация в мире фигурки, у меня еще и деньги. А эти два козыря открывают все двери… точнее, закрывают. Перед тобой. Больше ни одного шоу. Ни одного показательного. Ни одного контракта.

— Вы не можете мне запретить! Это из-за Насти?! Сука! Нажаловалась?!

— Могу, Света. Авторские права на программы и хореографию принадлежат моим сотрудникам. Рекламные контракты проходят через меня. Мы тратим сотни тысяч на твою рекламу. Как быстро иссякнет баблопровод, если мы ее отключим? А мы ее… да, точно, мы ее уже отключили. Ты, конечно, звезда, но ты очень удивишься, как быстро гаснут звезды.

— Она звезда, да?! — истерично кричит Гаврилова.

Пытается подойти, но я с отвращением отстраняюсь.

— Ее теперь будешь продвигать?!

Я долго думаю, что сказать. За секунды в голове проносятся десятки вариантов этого разговора, но по итогу я понимаю, что сказать-то и нечего. И мне просто лень говорить со Светой, в то время как я уже могу дозвониться Настасье. Узнать, что с ней и забрать к себе, даже если Никольский-старший грудью ляжет на капот моей машины.

— Иди нахуй, Света, — наконец говорю я.

Когда иду по коридору кажется, что слышу рыдания, но возможно это просто в чьем-то кабинете слишком громко работает телевизор. Какая разница?

Мне надо проветриться. Даже жаль, что бросил курить, сейчас не отказался бы от сигареты. На ходу еще раз набираю Настин номер. Она должна ответить, мне не хочется даже представлять, какой сейчас раздрай у нее на душе.

В тот момент, когда я уже готов коснуться вызова, приходит смс.

«Лечу на операцию. Прости за шоу».

Порыв холодного осеннего ветра едва не сбивает с ног. Настасья летит на операцию… без меня, одна, мучаясь страхами о том, что операция может и не помочь и тогда погибнет последняя надежда. Я даже не знаю, что хуже: жить в неизвестности, ждать донора и шанса на свет в ее глазках или точно знать, что застывший взгляд — навсегда.

Я могу к ней прилететь. Взять самолет, и через несколько часов быть в любом городе мира. Достаточно позвонить Никольскому-старшему и сказать, что у меня с его дочерью роман, и я хочу приехать к ней в больницу. Тот, возможно, пошлет меня нахрен, а возможно все же скажет, где найти Настю, и ей будет чуть менее страшно, чем сейчас.

Объясню ей, что нельзя извиняться за падение, возьму за руку и стану первым, кого она увидит. Или не увидит. Но об этом думать не хочется.

Я отрешенно листаю контакты. Очень давно не звонил ее отцу, так давно, что даже не помню, есть ли он у меня. Вопросы Настиных тренировок мы решали с ее братом, вопросы ее возвращения решал Серега с Никольским-старшим. Черт, да где он…

Звонок с незнакомого номера тревожный. Наверное, каждый человек умеет различать оттенки казалось бы одинаковых бездушных мелодий. Я могу угадать, когда звонит Настя, когда — племянники, когда Серега по работе, а когда…

Да. Так звонят неприятности.

— Привет, Александр Олегович.

— Кто это?

— Не узнал?

— Никита? Чего тебе, я занят?

— Да, я знаю. Наверняка ищешь Настасью. Она улетела в Швейцарию, на операцию. Я виделся с ней в аэропорту.

Решимость лететь к ней становится еще крепче. Что этот придурок наговорил Насте перед операцией?

— И какого хрена ты хочешь?

— Поговорить. Рассказать тебе кое-что.

— Кто ты, блядь, такой? Мы знакомы?

— Заочно. Отец рассказывал о тебе. Но сейчас не об этом…

— Об этом! — рычу я. — Ты или выкладываешь, кто ты и какого хрена хочешь, или тебя притащат сюда с оторванными яйцами, гаденыш.

— Ух, как заговорил.

Плохо. Он чертовски спокоен, и это плохо. Если твой враг спокоен, а тебе рвет мозги от ярости — что-то не так.

— Не торопись, Александр Олегович. А то не узнаешь кое-что интересное о своей Настасье.

— Что ты ей сделал?

— О, я был благородным рыцарем. Помог девушке, помахал на нее тетрадочкой, принес водички, дал попить. А перед этим кое-что туда добавил. Вряд ли самолет сядет с живой Анастасией Никольской на борту. Я не очень хорошо помню, как действует то лекарство… интересно, она еще умирает или уже отъехала? Девочка так жадно пила… но ты успеешь на похороны. Хочешь узнать, в какой город лететь, чтобы чмокнуть подружку в еще тепленькие губки?