Глава шестнадцатая

Алекс

Я захожу в квартиру и сразу же чувствую знакомый запах. Обычно мне плевать на запахи, если это не вонь, но один конкретный я всегда могу услышать.

— Я опоздал, — кричу из прихожей.

— Но у меня уважительная причина. Хочешь знать?

Настасья выходит бесшумно, она снова босая. Сколько раз я говорил ей не снимать обувь? Но ей, похоже, нравится привидением бродить по квартире. Она изучила ее за час с небольшим, и с тех пор оставляет трость в прихожей.

— Что за причина? — на ее губах легкая улыбка.

— А что мне будет, если скажу?

— Я не буду сидеть остаток вечера с унылым лицом и дуться.

Аргумент беспроигрышный. Учитывая, что от этого вечера осталось-то всего ничего.

— Ладно. Азарова выехала квад.

— Что?! — Настя подпрыгивает на месте, чудом избежав столкновения с люстрой. — Лена?! Сальхов?!

— Не радуйся так бурно. Выехала криво, едва избежала степ-аута. И один раз из десятка.

— Докрутила?

— Докрутила, — улыбаюсь я.

— Как я рада за нее!

— Я запретил тренировать его дальше. Скоро сезон, она и так просидела больше недели на больничном. Но в следующее межсезонье начнем сразу и добьем к этапам или финалу, если пройдет.

И если ей дадут деньги на тренировки. Порой кажется, что я жду начала сезона больше, чем Азарова и Никольская вместе взятые, хоть за это меня и надо гнать в три шеи из тренеров. Я убеждаю себя, что всего лишь делаю ставку на талантливую и перспективную спортсменку, но истинная причина в том, что если Лена провалит сезон и уйдет из спорта, Настасья, скорее всего, уйдет следом. И у меня больше не будет поводов пригласить ее в кабинет, чтобы обсудить оплату костюмов или позвонить в субботу вечером и поинтересоваться как продвигается оплата билетов и проживания на первом этапе юниорского гран-при. Ну и заодно выяснить, какая на ней пижамка и не хочет ли она развлечься по телефону. Как правило не хочет, но я умею уговаривать.

— Я хочу что-нибудь ей подарить.

— Эй. — Я строго смотрю на нее, хоть и знаю, что Настасья не увидит мой взгляд. — Мы договаривались. Нельзя создавать у нее ощущение абсолютного благополучия и уверенности в том, что денежки спонсора проплатят грибы и места.

— Я не говорю об айфоне, Алекс! Просто хочу поздравить ее с успехом. Книгой или игрушкой…

— Подари ей салфетницу, у нее какая-то стремная. На этапах будут снимать.

— Да. Это хороший подарок. У меня, кстати, в шкафу тоже кое-что припрятано для Никольской, но пока не время доставать все козыри.

— Что ты сказала отцу?

— Как всегда. Что поехала на репетицию и буду поздно, потому что Светка тупая и с первого раза не понимает объяснения тренера. Он часто это слышал, хотя за четыре года, наверное, отвык.

— А что сказала твоему придурку?

— Хватит называть так Макса! Без него я бы вообще не выбралась. Сказала правду. Что мне нужно к тебе, он заберет меня в девять.

— Боже, как в детстве, — недовольно бурчу я, ибо до девяти немногим больше двух часов. — Ты не боишься, что он сдаст нас?

— Максу плевать. Он не станет лгать отцу, но ответит на прямой вопрос, а не подведет разговор к моему вранью. Он и не знает, что я вру папе. Но если сбегу от Макса, то папа точно узнает. А так есть шанс…

— Может, проще ему рассказать?

Возможно, мне кажется, или все это игры освещения, но Настасья чуть бледнеет. И я думаю: что такого сделает ее отец, если узнает, что между нами что-то есть? Ну что? Ей почти двадцать, она при всем желании не тянет на малолетку. Ну да, мне за тридцатник и, пожалуй, тренер среднего возраста в кризисе этого же возраста — не лучшая партия для наследницы миллионов.

С другой стороны наследник миллионов с мировой известностью, громкой фамилией и неплохой прической — чем не партия? Так, стоп, вот она, проблема. Какая, нахрен, партия? Я не хочу жениться. Я хочу ее, хочу перестать ныкаться по углам, но вряд ли вдруг резко стал пригоден для семейной жизни.

— Мне спокойнее, когда папа пребывает в счастливом неведении.

— Тогда придумай какую-нибудь сказочку и останься на ночь.

— Я не могу. Завтра утром уезжает Ксюха, я хочу попрощаться и проводить.

— Ужасная ты женщина, Никольская. Не оставила мне шансов понравиться папе. Не оставила надежд на жаркую ночь.

— И еды не оставила, — хихикает Настя. — Съела остатки роллов, а заказать другие не смогла.

Боже, в моей квартире завелись свежие роллы, которые можно съесть. Не удивлюсь, если в конце августа вдруг пойдет снег.

— Что ты хочешь съесть? Пойдем в ресторанчик на двадцать первом? Там вкусно.

— Нет, — морщится Настя. — Увидят.

— Черт, Никольская, мне надоело прятаться. Я люблю свою квартиру, но мне мало тебя на два часа в неделю.

— А зачем тебе больше? — фыркает эта девчонка, словно не понимает.

И я решаю, что раз уж мне оставили всего пару часов перед адским загрузом документами и планами, то еда и все остальное подождет. Я подхватываю Настасью, увлекая поцелуем, прекрасно зная, что она теряется в пространстве, когда исчезает опора. Мне нравится власть, которая открывается при этом.

Один вид постели, на которой я в первый раз ее взял, способен завести до предела. Дурацкие короткие встречи… я хочу трахаться с ней всю ночь, а перед этим сходить в ресторан и надраться там шампанского, целоваться у окна с видом на огни ночного города. И не беспокоиться, что нас кто-то заметит и донесет Никольскому-старшему или этому ее припизднутому братику.

Наша связь уже вышла из-под контроля. И называется не мимолетным увлечением, а вполне себе романом.

— Зачем мне больше? — довольно улыбаюсь я, расстегивая пуговичку за пуговичкой на ее платье. — Например, потому что мне никогда не хватает времени научить тебя всему, что мне нравится. И что понравится тебе.

Рисую контур губ, обхватываю грудь, играя пальцами с соском. Ее глазки закрыты, а на чуть загоревшей за лето коже виднеются крошечные белесые шрамы. Она не любит, когда их касаются, но когда забывается в моих руках, прикосновение к ним отдается внутри странным теплом.

Я уже несколько недель хочу взять ее сзади, стоя, но не могу отказаться от приятного чувства власти мужчины над женщиной, лежащей под ним. От ощущения, когда напряженные набухшие соски касаются моей груди, а ноги сжимают мои бедра, когда она выгибается от подступающих волн оргазма.

Все мои проблемы решились бы, будь у нас целая ночь, но Настасья категорически не хочет оставаться. Я не боюсь ни ее отца, ни тем более брата, хотя на самом деле ее страх совсем в другом, его слова вырвались в нашу первую ночь. Она боится снова остаться одна, а мне не хватает духу пообещать ей быть рядом.

Даже сейчас, когда я медленно проникаю в нее, вырывая короткий стон, Настя цепляется за мои плечи и чувствует только меня: на себе, в себе. Но все равно через два часа уйдет, оставив только легкий шлейф дорогих духов.

Отпущенные два часа тают непозволительно быстро. Подняться сил нет, заказать еду — тоже. Я лениво поглаживаю ее живот и пребываю на границе между реальностью и фантазией.

— Мне пора сушить волосы. Скоро приедет Макс.

— Знаешь, в мыслях я сейчас не провожаю тебя к лифту, а несу на кухню.

— Чтобы сожрать? Всегда знала, что ты маньяк.

— Чтобы взять на столе.

— И под столом?

— Не препирайся. Сначала взять тебя на столе. Потом заказать ужин. Потом подарить подарок, а потом поработать, пока ты валяешься на моей кровати…

— Погоди-погоди, — плечу неуютно от вдруг пропавшей тяжести головы, которую Настасья поднимает, чтобы…

Посмотреть на меня? Такой привычный для обычного человека жест оборачивается щемящим сердцем. Она поворачивает ко мне лицо, а красивые огромные глазища смотрят в одну точку, не двигаясь. Я готов отдать любые деньги, чтобы донор для нее нашелся, чтобы появился хотя бы шанс на спасение, но деньги здесь ровным счетом ничего не решают. А чуда все никак не случается.

— Что за подарок? Ты не говорил про подарок!

— Ты же уедешь

— И что? Мне нельзя подарок? Подарки выдаются только тем, кто остается на ночь?

— Ты не сможешь использовать его одна, это опасно. Твой отец — не тот человек, который будет следить, чтобы ничего не случилось, пока ты развлекаешься. Твой брат в Лондоне, а Ксения сегодня уезжает.

— А Макс? Он всегда мне помогает. И выходной у него только послезавтра.

Я легонько шлепаю ее по заднице, и Настасья, смешно фыркнув, кусает меня за плечо.

— Не поминай при мне этого дебила. Я ему яйца выкручу, если он войдет к тебе в спальню.

— И как же ты узнаешь?

— Настя-а-а… не дразни меня.

— И что же это за подарок, что его нужно использовать в спальне? Крестовский, ты думаешь хоть о чем-то, что не связано с постелью?

— На самом деле не поверишь, но это просто подарок. Без возрастных ограничений. Но испытывать его ты будешь только в моем присутствии.

Следующая фраза вырывается у меня против воли:

— Я больше не позволю, чтобы ты пострадала.

И Настя прячет лицо, залитое краской.

— Хотя бы скажи, что за подарок. Я буду о нем мечтать.

Черт, она как ребенок, которому никогда не дарили подарков. Я невольно вспоминаю один давний эпизод, еще когда Настасья была крошечной худенькой девчонкой, коньки на которой смотрелись несуразно большими. Она впервые тогда прыгнула тройной аксель, сама офигев от того, что выехала прыжок. Ее глаза лучились счастьем, и я, поддавшись порыву, тайком вручил ей большую вафельную конфету, которыми всегда щедро снабжала Анька, забегая ко мне после сеансов йоги для беременных.

Тогда Никольская так смотрела, словно я подарил ей не шоколадку, а половину мира. И сейчас, если бы могла видеть, наверняка взглянула бы на меня с той же робкой надеждой.

Но я знаю, что если поддамся на ее уговоры, то не прощу сам себя, если вдруг что-то случится. Зато я могу в последний раз попытаться уговорить ее остаться. А чтобы уговоры выглядели убедительнее, принимаюсь гладить чувствительную нежную кожу на внутренней стороне бедра, медленно и мучительно, но неотвратимо сладко подбираясь к чувствительному местечку между ног.

— Останься… позвони своей Ксюше и скажи, что останешься у меня.

— Саш, я не могу…

— А утром я сам отвезу тебя в аэропорт, провожать племянников.

— Папа…

— Твой папа наверняка допоздна работает. Придет затемно, Ксюха скажет, что ты устала после тренировки и отрубилась. Никольский кивнет и свалит к себе, прибухивать после тяжелого дня. Мой отец был точно таким же, я знаю, как это работает.

— Ты сказал, тебе надо работать.

— Да. — Я беру ее руку, показывая направление. — Вон там стоит стол с ноутбуком, я буду сидеть, пока ты наслаждаешься моим подарком. А когда закончу, мы с тобой поедим мое любимое мороженое, а к пяти утра будем, как огурцы.

— Что за мороженое?

— Вот так. — Я свободной рукой провожу по ее груди, повторяя путь языком.

— Саша!

— Звони. Отпрашивайся.

— Нет, я поеду!

— Тогда не дам тебе подарок. А я старался, между прочим. Ты такого никогда не пробовала, я клянусь.

От бессилия и подступающего оргазма — я ритмично и сильно ласкаю набухший от возбуждения клитор — она сдается. Не сопротивляется, когда я вкладываю в ее руку смартфон, только ждет, когда дрожь наслаждения стихнет, и сердце станет биться чуть ровнее.

— Ксюш… слушай, ты можешь меня прикрыть? Что? Нет, я… я хочу у Саши остаться. Скажи папе, что я устала, выпила таблетку и сплю. И под одеяло положи медведя, на всякий случай… Да, Ксюш, я уверена. Пожалуйста! Конечно, я успею. Все будет хорошо. Спасибо! Спасибо-спасибо-спасибо! Ты лучшая! Нет, я сама ему скажу.

— Вот видишь, — улыбаюсь я. — Это было просто.

— Если папа меня спалит…

— То что? Ты взрослая девочка. Правда, взрослая. Я проверял. Два раза сегодня и раз двадцать за последнюю неделю. Имеешь право на отношения.

— Отношения, — слегка скептически фыркает она. — Хочу есть. И свой подарок.

— Сейчас закажу ужин. Надень что-нибудь.

— У меня ничего нет, только уличное платье, но в нем нельзя спать.

— Дам тебе рубашку.

Пока Настасья причесывается и одевается, я иду на кухню, чтобы заказать ужин. На подоконнике всегда валяется актуальное меню всех близлежащих ресторанов — это единственная обязанность экономки на кухне. Хорошо жить в огромной высотке, в сердце бизнеса и больших денег. Достаточно сделать один звонок — и из ресторана, что всего на пару этажей ниже, принесут любую еду.

Подарок для Настасьи надежно спрятан в шкафу. Она нетерпеливо вслушивается в звуки, пытаясь понять, что я там такое достаю. Но коробка ничем не примечательна внешне.

— Как думаешь, что здесь?

— Подарок, приличный, который я не могу использовать одна, так как он потенциально опасен и в то же время не могу просить помочь Макса, потому что ты будешь психовать? Я не знаю…

— У тебя есть любимая книжка?

— Это снова вопрос с подвохом? Я должна сказать, что самая любимая — та, которой я подпираю ножку кровати?

— Нет. Просто спрашиваю, что ты любишь слушать. Ты говорила, что стала много слушать книги.

— Ну… — Она пожимает плечами. — Наверстываю все, что упустила в детстве. Я слушаю все.

— Хорошо, из этого «всего» что тебе нравится больше?

Она молчит, и на миг мне кажется, будто стесняется. Потом понимаю — не кажется. Я знаю книгу, которую она слушает чаще, поэтому и задаю вопросы.

— Ладно, Никольская, я знаю, что ты фанатка «Гарри Поттера».

— Зачем тогда спрашиваешь?!

— Затем, что хотел подтверждение, что я не поехал крышей. И правильно понял, что ты его любишь. И тебе понравится, что я принес. Ты хорошо ощущаешь запахи?

Теперь она совсем растеряна, и я веселюсь. У Настасьи очень живая мимика. Если бы она всерьез каталась до сих пор, то получала бы как минимум девятки за компоненты. Но на людях она скрывает глаза за огромными очками, наотрез отказываясь выступать без них. И они крадут добрую половину ее мимики.

— Это у меня Анька фанатка таких штук. Подозреваю, она неспроста вокруг бегала, ненавязчиво демонстрируя мне их.

— Кого — их?! — в нетерпении стонет Настасья.

— Дай руки.

Я открываю коробку и кладу ее ладони на небольшие круглые баночки.

— Это что-то сладкое? Из лавки Гарри Поттера?

— Близко, но нет.

— Так… это баночки. В них что-то есть? Да, они тяжелые. А можно открыть?

— Открой.

У нее не сразу получается, приходится помочь. Едва я снимаю крышку, постель окутывает приятный сладковатый запах. Настя принюхивается, хмурится, пальцем касается нежного светлого воска и нащупывает фитиль.

— Свечи? Не понимаю…

— Это ароматические свечки по твоему любимому «Гарри Поттеру». Вот эта вот называется «Хэллоуин в Хогвартсе». Написано, что она пахнет тыквенным пирогом, сливочным пивом и пламенем в камине. А вот эта — «Гостиная Слизерина». Лайм, лемонграсс и змеиный яд. И третья называется «Феликс Фелицис», что бы это ни значило. Пахнет удачей, яблоком и лимоном.

— Удача это хорошо, — улыбается она. — Так интересно… Спасибо. Ты здорово говоришь о своей семье. «У меня Анька…».

— Хочешь стать «уменяНастькой»?

— Хочу.

— Тогда расскажи отцу.

Настя возмущенно фыркает, получается смешно.

— Мне нужно поработать, малыш. Я надеялся, ты полежишь, послушаешь свою книжку и пожжешь свечу. Сможешь воспринимать историю сразу двумя органами чувств.

— Да. Я хочу.

— Тогда ложись. Я тебе зажгу свечку и поставлю книжку.

— Не знала, что в тебе есть романтика.

— Романтика-романтика, на хую два бантика, — ворчу я, доставая из коробки зажигалку.

Придется работать прямо в комнате, оставить слепую Настасью наедине со свечой будет безрассудно. Но вряд ли мне способна помешать ее книжка. А вот то, что она здесь лежит только в моей рубашке — вполне.

Мягкий голос диктора заполняет комнату. Я сижу за ноутбуком, пишу планы, а Настасья рассеянно водит ладонью над язычком свечи. Она безумно красивая и задумчивая. Рядом, на прикроватной тумбочке, тарелка с почти нетронутой едой.

— Ты как? В порядке?

— Да. Просто думаю…

— О чем?

— О ерунде.

— Расскажи.

— Тебе разве не надо работать?

— Перерывы нужно делать каждые двадцать минут. Так что там за мысли в твоей головке?

— Просто размышляю, чем бы пахла свечка по нашей истории.

— Мятой.

— Почему мятой? — поднимает голову в рефлекторной попытке на меня посмотреть.

— Потому что лед. Мне кажется, лед пахнет мятой. И немного, может быть, клубникой.

— Хороший запах.

— Хочешь, закажу тебе такую свечку? Или маленький свечной завод?

— Я много чего хочу.

Она задумчиво подносит свечку к лицу. В неподвижно застывших зрачках отражается пламя.

— Большинство из этого настолько же нереально, как и «Феликс Фелицис».

Настасья

Мне часто снится, как я выхожу на старт. Как в голове — ничего, кроме расстановки прыжков и дорожки шагов. И еще злости. Она приятно будоражит, толкает вперед. Я готова рвать зубами за первое место, а плечи невольно расправляются сильнее, хотя казалось бы, осанка и так идеальная. Соревнования — это адреналин, возбуждение, злость, уверенность.

Но никак не паника и не волнения.

А вот шоу и показательные выступления — совершенно другое дело. Я каждый раз, хоть их было и немного, трясусь от нервов перед выходом на небольшую арену, залитую светом софитов.

Во сне я могу прыгать, летать, я вижу свет и слышу зрителей. И чувствую запах мяты с клубникой. И хоть я не вижу в толпе зрителей Алекса — я вообще не вижу трибуны, вместо них — непроглядная тьма — я чувствую его присутствие. На соревнованиях оно дарит уверенность, а на шоу — страх. Главный страх влюбленной дурочки: не понравиться тому, кому нравиться очень хочется.

Сейчас я словно сплю, только вместо сна — привычная слепая реальность. Я никогда еще не паниковала так перед выступлением. Один короткий лирический номер, с одинарным прыжком, за который я билась с Крестовским, как лев. Ничего сложного, ничего опасного, но почему же так страшно?!

Я хожу туда-сюда в коридоре перед выходом на арену, слышу грохот и звон музыки. Вокруг какие-то люди, но я не знаю, кто они и замечают ли меня. Аня, пришедшая на шоу, сказала, что светлое платье с узором из страз. Подарок отца, срочный пошив, обошедшийся в немыслимую сумму. Оно неприлично короткое, как и все фигурные платья. И я невольно вспоминаю легкое мимолетное касание пальцами по бедру, вдоль края подола.

После шоу я останусь до конца, пока не разъедутся все организаторы, включая Крестовского. А потом, почти сразу, мы полетим в Грецию, праздновать юбилей «Элит». Я жду этой поездки как ребенок, который ждет Новый год и приезд Деда Мороза. Кажется, уже мало кто верит, что я просто еду с коллективом, как ценный и неотъемлемый его член. Но плевать, от мысли, что совсем скоро я окажусь на пляже, почувствую ласковую прохладу моря и услышу шум волн, становится еще более нервно.

Я и раньше ездила на море после того, как ослепла. Но еще никогда не ездила одна, без Макса, в компании одного лишь Александра Крестовского. Это неправильно, так нельзя, но остановиться я не в силах.

По шуму оваций я понимаю, что общий номер мужской сборной клуба закончился. Я выучила расписание, как свои пять пальцев: мужской общий номер, затем короткая программа Элины Серебровой, а потом и я.

После номера я подъеду к трибуне, где сидят тренеры и откатавшие ученики, получу букет цветов от Крестовского и зардеюсь. Нас снимут десятки камер, еще парочка поймает, как мы весело болтаем — и назавтра в газетах напишут, что тренер и обвинившая его в тысяче преступлений ученица снова под крылом любимого спортивного клуба. Ну и еще что-нибудь о моем выступлении.

— Удачи, Эль, — говорю я девчонке перед тем, как она выходит на арену.

В коридоре становится тихо: ее тренер уходит вместе с ней. Я остаюсь в коридоре одна… или почти одна.

— Готова к позору?

Насмешливый голос Светы появляется прежде, чем я слышу ее шаги. А потом из моих рук выбивают трость. Будто она нужна мне, чтобы стоять на ногах! Но такая явная агрессия обескураживает.

— Ты адекватна? — спрашиваю я.

— А ты? На что ты надеешься? На жалость?

— Тебе-то какое дело? Ты звезда. Пользуйся.

— Я предупреждала, чтобы ты не лезла в мое дело?

— Вообще-то нет. И мой номер — мое дело. А не твое.

— Твой номер — убожество.

Она цепко хватает меня за локоть, до боли сжимая острыми когтями. Я слышу ее злость, я чувствую ее, и даже духи, созданные, чтобы радовать обоняние, кажутся приторно-удушающими.

— Думаешь, я не вижу, что ты тут устроила? Решила сыграть на образе одноногой несчастной собачки? Он трахает тебя только потому что ты — экзотика. Как одноногая проститутка. Крестовский с детства окружен идеальными женщинами. Конечно, они ему надоели. Скажи, а ты вообще уверена, что тебя ебет он? Может, зовет поразвлечься друзей? Ты-то все равно не видишь…

Я вырываюсь из хватки Гавриловой, и меня накрывает отвращением: неужели я с ней дружила? Мечтала, что однажды мы будем стоять на одном пьедестале. И вместе праздновать общие победы. О, да, я была наивной идиоткой, верящей в дружбу в спорте.

А сейчас я слепая идиотка. И в дружбу не верю, и любовь совершенно искренне считаю недоступной, довольствуясь тем, что есть.

— Заткнись! — рявкаю я. — И отстань, пока я не позвала охрану! Не смей говорить обо мне, Света, это не твое дело! И не забывай, кто ты и кто я.

— О, да, наша золотая девочка. Знаешь, Настенька, ты получила по заслугам. Теперь сдохнешь…

Она ласково гладит меня по волосам.

— В одиночестве. Жирная, медлительная инвалидка. Вспоминая, как когда-то прыгала аксели и трахалась с тренером…

Я отпихиваю ее от себя, чувствуя вполне реальную тошноту. В ответ получаю в три раза более сильный толчок, не удерживаюсь на шатких лезвиях, одетых в чехлы, и падаю навзничь, больно ударяясь поясницей о пол.

— Ну что ж… приятно опозориться. Я тебе обещаю, Настя, ты станешь звездой инстаграма.

Гарвилова заливисто смеется. Я не слышу, уходит ли она, чехлы ступают по мягкому покрытию пола бесшумно. Для тренировок мы используем другой каток, этот — только для съемок и выступлений, а еще для массовых катаний. Его построили, когда ученики Крестовского стали показывать результаты и им понадобилась отдельная арена.

Здесь я даже не чувствую поддержки стен. Саша где-то на трибуне, встречает учеников, и это правильно: я не должна быть важнее детей, которых он ведет к медалям. Но это так обидно! На глаза наворачиваются слезы, я с трудом поднимаюсь. Копчик ноет, но ни ушибов, ни ссадин нет. За дверями зал снова взрывается аплодисментами: Элину любят и провожают хорошо. Как-то Алекс обмолвился, что именно из нее постарается сделать новую звезду. Я рада этому, Эля — отличная девчонка. Надеюсь, она не станет такой, как Света.

Волонтер шоу открывает передо мной двери, приглашая на каток. Трость все так же валяется где-то вдалеке, но я способна дойти до калитки без нее. Тем более, что девочка ненавязчиво подталкивает в нужную сторону.

Пока я снимаю чехлы и делаю несколько разминочных кругов по арене, со всех сторон грохочет голос ведущего:

— Победительница этапа юниорского гран-при, ученица спортивной школы «Элит», воспитанница Александра Олеговича Крестовского, Анастасия Крестовская…

Зал замирает.

— Кхм… прошу прощения, Анастасия Никольская! Номер под музыку Алана Уокера «Faded». Хореография Марины Воронцовой.

Я отсчитываю шаги от края катка: это важно в моем положении. Четко занять стартовую позицию, четко понимать, где ты находишься. И где прыгаешь… если хоть что-то собьется, пойдет не так, я сильно рискую, но… я и так рискую, каждую минуту своей жизни. Лучше буду делать это на льду.

Сердце колотится, как сумасшедшее, когда я замираю, подняв руки над головой.

Первые звуки музыки кажутся невыносимо громкими. Зрители должны хорошо слышать мелодию и совсем не слышать звук, с которым фигуристы выходят из прыжков, но для меня это подобно пытке. Мы репетировали при работе оборудования, но зал был пустой, и музыку включали не так громко. Мое сердце бешено бьется на этот раз не из-за страха перед зрителями, а просто из опасения, что музыка собьет настрой, и я потеряюсь на огромном катке.

Он залит светом, но я остаюсь во тьме.

Для меня это — больше, чем показательный номер. Это возвращение, доказательство всем, включая меня саму, что Анастасия Никольская, обожавшая лед всей душой, никуда не делась. И пусть я больше не умею высоко прыгать и вращаться, я все еще умею рассказывать истории.

И слова песни, что сейчас есть единственный мост между мной и зрителем, очень символичны. Почему Саша выбрал именно ее?

Where are you now

Another dream

The monsters running wild inside of me

I'm faded

I'm faded

So lost, I ' m faded *

Я никогда еще так не волновалась, как сейчас. Кажется, что внутренности стянулись в тугой узел. От зашкаливающего пульса меня подташнивает. Давным-давно, в раннем детстве, контроль над телом закрепился на уровне рефлексов: как бы ни было плохо — катай! Я попадаю в акценты, безукоризненно исполняю дорожку и захожу на прыжок, не взирая на головокружение и слабость.

Уже отрываясь ото льда я понимаю, что не приземлю сальхов. Слишком сильно, по давней привычке, оттолкнулась, почти как для двойного. Но вместо него выходит «бабочка», а дальше я теряю контроль над собственным телом. Самое ненавистное ощущение на свече: секунда перед ударом об лед.

Падения фигуристов всегда кажутся со стороны страшными, но на самом деле обида сильнее любой боли. Я знаю, что на меня сейчас смотрят сотни гостей. Несколько теле-камер. Десятки фотоаппаратов и смартфонов. Мое выступление транслируют в инстаграм, в ютуб, о нем ведут прямую текстовую трансляцию на спортивном ресурсе. Его в далеком Лондоне смотрят Ксюха, Вовка и племянники.

А здесь, с трибун, наверняка Аня морщится от вида моего падения, а Светка расплывается в довольной улыбке. И Крестовский под любопытными взглядами зрителей и коллег старается не показывать разочарование.

Я упала с одинарного прыжка на шоу, но ощущение, словно завалила прокат на чемпионате мира. Опозорив тренера, страну, собственную фамилию.

В который раз. Ничего нового, впрочем.

— Вставай!

Мне хочется рыдать от бессилия и боли, но тренер, вместо того, чтобы утешить, рычит сквозь стиснутые зубы.

— Я сказал, вставай, Никольская!

Я кое-как поднимаюсь, оставляя на льду красные следы крови с разбитой руки. Прихрамывая, иду к бортику, а слезы катятся по щекам двумя горячими дорожками.

— Никогда, слышишь, никогда не бросай прокат! — говорит он мне. — Даже если больно. Даже если кажется, что больше нет сил. Даже если ты только что рухнула не на лед, а на дно турнирной таблицы. Встаешь, поднимаешь голову и катаешься, глядя прямо на тех, кто еще недавно хихикал, когда ты распласталась на льду. Поняла? Запоминают не тех, кто не упал, а тех, кто упал и поднялся. Поняла, спрашиваю?

— Да, — с трудом отвечаю я, из легких будто выбили весь воздух.

— Продолжай.

С недоверием смотрю на Алекса, но он совершенно серьезен. Я не представляю, как смогу кататься и прыгать с саднящей коленкой, но знаю, что если ослушаюсь, уйду сегодня с катка. Он не дает второго шанса. Не выполнил указания тренера — вон.

Поэтому, стиснув зубы, я возвращаюсь на точку, где прервалась. Сквозь боль, с окровавленной рукой, назло всему и обиде в том числе, я разгоняюсь, чтобы зайти на лутц-риттбергер. Каскад получается через раз, и сердце замирает в ожидании боли.

Но не сегодня. Когда звучат финальные аккорды, я сама не верю, что докатала. По пальцам стекает крошечная капелька крови, а по венам течет чистый адреналин. Я снова возвращаюсь к тренеру.

— Молодец. Чуть не докрутила ритт. Но досидела в волчке, и это хорошо. Покажи руку.

Когда он берет мою ладонь, вдруг становится очень тепло.

— До свадьбы заживет, — улыбается Крестовский.

За такую улыбку можно выдать миллион лучших прокатов. И столько же раз упасть.

Меня едва не выворачивает прямо на льду, но я нахожу в себе силы подняться. Самое страшное, что я потерялась. Упустила ориентацию, и имею лишь смутное представление, в какой части катка нахожусь. Но растерянно замереть и униженно поехать на поиски калитки в надежде, что кто-то подскажет подобно смерти.

И я продолжаю программу. Немного неуклюже, неуверенно, но вливаюсь в ритм музыки, набирая скорость, чтобы войти во вращение. Я как будто плыву в непроглядной тьме, как в одном из кошмаров, когда я внезапно слепну во время соревнований и не могу даже понять, в какую сторону нужно ехать.

Я захожу во вращение прежде, чем слышу чей-то предупреждающий оклик. Слишком поздно понимаю, что начала близко к бортику: нога больно врезается в дерево. От неожиданности и силы удара я снова падаю, и на этот раз не могу подняться.

Больше нет сил, и хоть пространство все еще наполнено музыкой, я поднимаюсь и медленно еду вдоль бортика, нащупывая калитку. К счастью, кто-то открывает передо мной дверь, и я слышу голос Макса:

— Насть, идем скорее…

Я хочу убраться отсюда больше всего на свете, больше жизни, которая в такие моменты кажется совсем ненужной. Можно только представлять, какую активность в сети вызовет это видео. Что обо мне напишут, в чем обвинят тех, кто выпустил меня на лед и допустил этот позор.

Радует только что я не увижу глаза отца, полные разочарования. И от Алекса спрячусь за привычной стеной недуга.

Макс тащит меня куда-то в коридор, так быстро, что я не успеваю надеть чехлы. Хотя я даже не знаю, куда их положила.

— Борис Васильевич просил привезти тебя немедленно! — говорит охранник, и я хмурюсь.

— Папа? Зачем?

Неужели он видел этот позор в прямом эфире? Слезы уже подступают к горлу, и единственная причина, по которой я не плачу: нет сил. Они все остались на льду.

А я ведь никогда не проигрывала вот так, на глазах у всех, по глупости. Падала, поднималась — и становилась звездой. У меня был миллион первых падений, но не было ни одного второго. Показалось, будто сердце изрезали на кусочки, как для детской аппликации на листе картона. А осколки мечты смели в совок и выбросили в мусорку.

Слепая девушка не может быть фигуристкой. Пора это уже запомнить. И смириться.

— Что хотел папа?

— Не знаю, Насть, но он сказал, что если я тебя не привезу через полчаса, то уволит! Вот, я принес кроссовки, переоденься.

Теперь мне становится еще и страшно. Зачем такая срочность? А если что-то с Вовкой? Или Ксюшей? Детьми? Или самим отцом? У него шалило сердце, вдруг он в больнице?!

— Мне надо предупредить Сашу…

— Оставишь ему сообщение. Насть, я тебя прошу, умоляю, поехали скорее!

Мы несемся к машине с такой скоростью, что страх перерастает в панику. Дрожащими руками я набираю сообщение для Алекса, наверняка делая кучу ошибок. Но не хочу просить Макса проверить — он за рулем и не отвлекается на мобильники.

Надеюсь, Саша не убьет меня за то, что вот так сбежала, забив на его план по примирению перед телекамерами. Я бы все равно не смогла, разрыдалась бы на потеху зевакам из сети.

Меня до сих пор подташнивает от пережитого, а руки мелко дрожат. До дома мы доезжаем в рекордные сроки, и сразу же дверь открывается.

— Анастасия, — слышу я голос отца, — ты немедленно летишь в Швейцарию.

— Что? — Я изумленно выдыхаю.

— Нашли донора. Нужно ложиться на обследование и операцию.