Глава пятнадцатая

Настасья

— Вот и молодец, — слышу голос Алекса.

— Ты что, подслушивал?

— Только конец. Решил, что ты слишком далеко отошла, и стоит проводить тебя к беседке.

— Я не беспомощна. И могу идти на звук.

— Вот и идем. Хотя, если хочешь, можем сбежать в дом и подыскать тебе комнату прямо сейчас.

Я забаррикадирую дверь. Нет! Я лучше лягу спать вместе с Аней или Кристиной. Представляю лицо Крестовского, когда он обнаружит, что вожделенная игрушка, несмотря на вложенные усилия, недосягаема и заперта.

А потом я понимаю, что напилась. Глинтвейн оказывается мягким и безумно вкусным напитком. С уютом корицы, пламенем имбиря, легкостью вина и умопомрачительным запахом. Он согревает. А еще расслабляет настолько, что близость Крестовского почти не пугает.

Женя, художница, приносит мольберт, и в моей жизни появляется еще одно тактильное удовольствие: чувствовать, как краска ложится на холст.

— Вот ты проводишь сухой кистью. Чувствуешь? А вот кистью, на которой совсем немного краски. Она ложится тонким слоем, через цвет проглядывает холст. А сейчас кисть почти сухая, белых пятен становится все больше.

— Какой это цвет? — спрашиваю я.

— Темно-синий. Как ночное небо. Возьми побольше с палитры. Еще больше, не экономь. А теперь нанеси мазок.

— А если накрашу не там?

— Мы рисуем звездное небо, поэтому ты не сможешь ошибиться.

Затаив дыхание, я осторожно прикасаюсь к холсту. И действительно ощущаю мягкость, с которой краска переходит с кисти на поверхность. Совсем невесомо.

— Так приятнее, да? Я тоже люблю писать толстым слоем и крупными мазками.

Женя видит, но при этом как-то умудряется понимать и мой мир, абсолютно темный. Я почти наяву вижу картину, которую мы пишем. Темно-синий фон, крупные мазки почти черного небесного полотна. Облака на несколько тонов светлее. Чуть кривоватый диск полной луны и звезды.

Мы изрядно веселимся, брызгая краской на холст. Я вся в масле, но чувствую себя удивительно счастливой. Глинтвейн обладает поистине волшебным действием.

— Эй, художники, — Крестовский отрывается от разговора с братом, — съешьте печеньку, пока дети все не перетаскали.

— У меня все руки в краске, — вздыхаю я.

Хотя мы почти закончили, и стоит пойти умыться. Но я не успеваю закончить фразу, чувствую движение рядом, и к губам прикасается пахнущее имбирем печенье. Сердце пропускает сразу несколько ударов, и с первым судорожным вдохом я беру печенье губами.

— А мне-е-е?! — возмущается Женя.

— А у тебя муж есть. Я не хочу, чтобы следующий шашлык пожарили из меня.

— Бе-е-е, — кажется, Сереброва показывает Алексу язык.

Его семья способна гулять всю ночь. Девушки отлучаются буквально на полчаса: уложить детей, а потом возвращаются, чтобы снова влиться в беседу. Мне очень стыдно, но я начинаю отрубаться. Сил вслушиваться в разговор уже не хватает, и я, откинувшись на спинку скамейки, погружаюсь в состояние полусна.

— Эй, — сквозь туман голос Алекса доносится издалека, — Настасья. Ты спишь?

— М-м-м…

— По ходу, спишь. Аня приготовила тебе комнату. Идем.

— Я не…

— Ага, давай, расскажи мне, как тебе интересно и хочется еще посидеть. Пойдем. Встанешь завтра с утра самой бодрой, и будешь бесить всех цветущим видом.

Мы идем к дому, по ночной прохладе, и я понимаю, что снова оставила в беседке и телефон, и трость. Забавно: одна мысль о том, чтобы выйти без трости и мобильника, приводила в ужас. А сейчас даже нет сил возвращаться за ними, и я лишь надеюсь, что кто-нибудь захватит мои вещи, когда все станут расходиться.

— Как выглядит комната? — спрашиваю, когда за нами тихо захлопывается дверь.

— Небольшая. Мы используем кучу таких, чтобы селить гостей. Окно выходит на лес, так что тебе никто не будет мешать. В комнате здоровая кровать, на которой можно уместить всю старшую группу. Пустой шкаф, зеркало с туалетным столиком, и все. Иди сюда, дай руку.

Он ведет моей ладонью вдоль стены, от изголовья постели, поверх зеркала — до двери.

— Это ванная. Выключатель вот здесь. А еще на тумбочке у постели, справа, телефон. Самая большая кнопка — это вызов экономки. На всякий случай.

— Хорошо, — улыбаюсь я. — Спасибо. У вас большой дом, да? Ванная в каждой комнате.

— Не во всех, но тебе лучше жить в такой.

В дверь стучат, и Аня говорит:

— Насть, я принесла тебе пижаму. Подумала, что ты не захватила одежду. Она новая, с ярлычком. Оказывается, у меня в гардеробе столько вещей, о которых я забыла.

— Растратчица, — фыркает Алекс.

— А ты что здесь делаешь?! А-ну, пошел к себе!

— Чего?!

— Ничего. Иди-иди, давай, девушка устала и хочет спать. Привязался. Давай, я сказала, там Серега уже на виски перешел и жаждет компанию.

Я слышу его недовольное бормотание на тему того, куда Серега может отправиться вместе с виски, а потом Аня говорит:

— Спокойной ночи, Настя. Я положила твой телефон на постель, а трость прислонила к стене возле двери. Если тебе что-то будет нужно, то звони сразу Марине. И не стесняйся, это ее работа.

— Спасибо. Было очень здорово.

— Завтра с утра прогуляемся до озера. Там очень здорово.

— Хорошо. Спокойной ночи.

Сонливость давно исчезла, но я все равно отправляюсь в ванную, чтобы умыться и переодеться в пижаму, которая на ощупь оказывается тонкой шелковой сорочкой, невесомой и приятной к телу. Предвкушение сладкого момента, когда я заберусь под одеяло и начну засыпать, захватывает так сильно, что я не замечаю ничего особенного, когда возвращаюсь в комнату. И вскрикиваю, услышав голос:

— Воу, Никольская, я только что придумал тебе платье на шоу.

— Боже, Алекс! Я чуть не умерла от сердечного приступа. Что ты здесь делаешь и почему не пьешь с Сергеем Олеговичем виски?

— Да ну его. Я тысячу раз пил в их компании. А вот пробираться в ночи в комнату девушки еще не доводилось.

— И как опыт?

— Грохнул какую-то вазу в коридоре

— Поздравляю. А теперь постарайся больше ничего не разбить, пока идешь назад.

— Я не хочу уходить. Ты вообще представляешь, как выглядишь в этой рубашке?

— Не хочу.

— Она черная. Немного большевата тебе, поэтому очертания фигуры скрыты под тканью, и мне очень, о-о-очень хочется ее снять, чтобы посмотреть.

Меня бросает в жар. Или в холод. Причин дрожи я уже не понимаю, мой мир снова замкнулся на двух величинах: тьме и голосе.

— Ты очаровательно пьяная.

— Я не пьяная.

— Ты не надела очки.

— Умывалась.

— Тебе стоит почаще выбираться на вечеринки. Ты понравилась всем.

— Мне тоже все понравились.

— Мы собираемся в Грецию после шоу. На три дня. Отпраздновать юбилей клуба. Ты поедешь.

Я нервно смеюсь, и решаю, что раз уж эту комнату выделили мне, то не мешает немного побыть хозяйкой. Алекс, судя по голосу, стоит у двери, так что я прохожу к постели и забираюсь под одеяло. Оно скрывает все, что открывает сорочка и служит щитом.

Хотя для Крестовского все щиты — не более чем досадное препятствие. Матрас прогибается под его весом.

— Что это ты веселишься?

— Не люблю, когда мной командуют.

— Хорошо. Тогда так. После шоу мы собираемся в Грецию. Я собираюсь взять тебя с собой.

— Все еще не то.

— Ладно. Тогда я просто заеду утром. У тебя есть шенген?

— Я тебя ненавижу.

— Врешь. Иди сюда.

— Не хочу.

— Хочешь. А сопротивляешься, потому что вредная.

— Потому что умная. Мы ошиблись один раз, а ты хочешь снова наступить на те же грабли. И потому что я не хочу таких отношений. Мне нужно нечто большее. Вернее… либо что-то настоящее, либо ничего.

— Когда ты встречалась с тем придурком, ты планировала имена ваших общих детей?

— Нет, я… Не называй Никиту придурком!

— Значит, имена не придумывала.

— Нет, а что?

— О чем ты думала, когда с ним встречалась?

Это казалось так давно…

— Не знаю. Что мне хочется почувствовать что-то, что я никогда ни с кем не встречалась. Что вряд ли Никита захочет иметь слепую жену без образования, но зато мне будет весело.

— Тогда почему мне говоришь, что тебе нужно иное?

Я молчу, признаться в правде равнозначно тому, чтобы выстрелить себе в ногу. Потому что Никита — и мне сейчас за это очень стыдно — был ценен не им самим, а фактом наличия у меня свиданий, прогулок, разговоров. Я цеплялась за эмоции от внимания, а не за эмоции от человека.

А Крестовский — это целый мир. И к этому миру невозможно относиться, как к проходному эпизоду с приятными воспоминаниями. Я буду помнить и ночь, и шашлыки, и то, как рисовала, не видя холста. Вкус глинтвейна, запах соснового леса, оживленные разговоры, перемежающиеся криками детей. Но не так, как первое свидание. Воспоминания в этом мире — зарубки на сердце.

— Хорошо. Как знаешь.

Я настолько не ожидаю, что Алекс сдастся, что удивленно моргаю. Мне на живот ложится теплая рука, и низ живота сводит от напряжения.

— Мы зря налили тебе вина. Если ты беременна, это вредно.

— Ты в это не веришь.

— Я иногда ошибаюсь.

— Я выпила совсем немного.

— Но голова все равно кружится, да?

— Это потому что ты выносишь мне мозг. Я хочу спать.

— Спи.

— Тебе надо уходить.

— Кровать большая. Я посплю рядом на случай, если тебе что-нибудь понадобится. Дом незнакомый. Ты проснешься, испугаешься, не сможешь сориентироваться. А я здесь.

— И тут-то меня точно хватит кондрашка.

— Ты язва.

Он вдруг становится ближе. Неуловимое движение — и я чувствую горячее дыхание у виска. А рука с живота перемещается ниже. Высвободиться из-под нее практически невозможно. Сил не хватает даже на то, чтобы сделать вдох.

В темноте все проще, в темноте я могу спрятаться даже от собственного осуждения. Если невозможно спрятаться от Алекса, то хотя бы сбегу от себя.

Горячие пальцы проникают под тонкое кружево трусиков, неторопливо выводят узоры на чувствительной коже. Я закусываю губу и украдкой сжимаю одеяло в руке, ногтями впиваясь в тонкий сатин.

— Ты специально сегодня оделась так, чтобы я думал только о том, как мы окажемся в постели? На твои шортики даже глубоко женатые косились.

— Александр Олегович, я слепая. Что первое из шкафа выпало — то и надела. Выпали шортики — надела их. Выпал труп домогавшегося тренера — надела черное.

Он смеется, мягким бархатистым голосом. Смех совпадает с моим стоном, потому что его пальцы касаются изнемогающего набухшего клитора, и тело пронзает током. Одно короткое прикосновение — и я теряю себя, отключаюсь от реальности. Ему не нужны долгие ласки, чтобы без труда проникнуть в меня пальцами.

— Знаешь, как хорошо засыпать после того, как кончила? Знаешь… ты умеешь доставлять себе удовольствие? Покажи…

— Нет.

— Нет? — Я слышу его улыбку. — Совсем?

— Совсем.

— И никогда не думала обо мне, лаская себя?

— Ты ужасный льстец, правда твоя лесть распространяется только на тебя.

Я ощущаю тонкий запах мыла. Мне вдруг становится интересно, был ли Крестовский в душе. Лишь чтобы проверить это, я протягиваю руку, пальцами осторожно касаясь его волос. Они влажные на ощупь, а еще я промахиваюсь и прикосновение к разгоряченной коже отдается новым сладким спазмом.

Его губы накрывают мои, язык проникает в рот, а пальцы все еще во мне, медленными, но ритмичными движениями дарят особое наслаждение. Я отдала бы душу, чтобы заглянуть ему в глаза, но моя душа никому не нужна, а тело мне уже не принадлежит.

Сердце бешено стучит в груди, все силы уходят на его биение. Я не могу сопротивляться, когда сильные руки одним движением стаскивают с меня сорочку и увлекают на середину кровати, под будоражащую тяжесть мужского тела.

Даже простое прикосновение пальцев к чувствительным, опухшим от поцелуев, губам, порождает горячую волну во всем теле.

— Не молчи, — хриплый шепот становится моим любимым видом ласк.

И звуки тоже могут прикасаться до дрожи откровенно.

— Стони… кричи… это большой дом, тебя никто не услышит. Что бы я с тобой ни делал… а я буду делать очень многое.

Момент, когда Алекс раздевается, я упускаю, поглощенная своими ощущениями. Слепота сейчас — мой друг, она позволяет расслабиться. Я не вижу его лицо, не могу заглянуть в глаза, не знаю, насколько пошло выгляжу, лежа голой на постели, с разведенными ногами, умирая от мучительных ласк.

Когда он кладет руки на мои колени, разводя ноги в сторону, я хватаюсь за спинку кровати, сжимаю ее до боли, а потом чувствую медленное, будто время для меня сейчас течет иначе, проникновение.

Он не близко, не накрывает меня своим телом, не впивается в губы поцелуем. Только размеренными движениями подводит к черте. Как я ни стараюсь сдерживаться, стоны все равно вырываются из плотно сомкнутых губ.

— Настя-я-я… — Его голос словно звучит издалека.

Мне хочется причинить ему боль, чтобы заставить вытащить меня из омута болезненной неудовлетворенности, но я не умею ровным счетом ничего, и когда тело накрывает первой волной наслаждения, притягиваю Алекса ближе, вцепляясь острыми когтями в его спину. Каждая сладкая судорога — новая царапина. А в конце, когда темнота взрывается яркими красками, кажется, что я кричу, и чтобы этот крик заглушить, кусаю его плечо.

Я впервые после аварии вижу что-то кроме черной плотной тьмы. Всего на пару секунд, но их хватает, чтобы остатки гордости и сопротивления рассыпались в прах. Я цепляюсь за Алекса в поисках защиты и уверенности. Кажется, будто во всем мире у меня никого нет, кроме него.

И если завтра он снова поставит игрушку на полку, она окончательно сломается.

Алекс

Пора уже признать, что меня скрутило в бараний рог. И эта девчонка не выходит из головы. Я привел ее в дом, познакомил с семьей, от напряжения в конце вечера заболела башка — следить за ней оказалось непросто, каждую минуту проверять, что Настасья в зоне видимости — адская работенка. Я почти проникся страданиями ее охранника. Хотя он все равно бесит.

Мысль о том, что она останется одна ночью, показалась кощунственной, едва появилась в голове. Оставалось только придумать удобоваримый предлог, чтобы остаться у нее, но мне стало лень. И я просто остался.

Она засыпает под утро, измученная и уставшая, а я не могу уснуть. У меня перед глазами ее пустой взгляд, застывший в одной точке. Она обнимает или отвечает на поцелуй, а смотрит куда-то в пустоту. Или в себя? Сильная девчонка, я бы не смог жить без глаз. А она не только живет и дышит, но и меня сводит с ума.

Ей, наверное, жарко в бутерброде между мной и одеялом, но я не хочу отпускать сладко спящую, в кои то веки не сопротивляющуюся мне, Настасью. Я запомню, как она стонала и кричала в моих руках, на всю жизнь.

Надо как-то объяснить ее присутствие в моей жизни. Невозможно играть в пиар-кампанию шоу и таскать ее на дачу, в рестораны или на море. А я, черт возьми, хочу взять ее на море. И на пляже. И в отеле, и на балконе, а еще можно в машине — эта фантазия мучает с самого утра.

И на катке. Едва я думаю о ней в платье, в коньках на худеньких изящных ножках, член снова каменеет, хотя мы трахались всю ночь, и в каких только позах я ее не брал. Картинка обессилевшей от оргазмов девчонки, лежащей у меня на груди, дрожащей от пережитого удовольствия.

Она моя. Видит или нет. Беременна или нет. Трезвая и пьяная, здоровая и больная. Моя.

Я жду, когда она проснется, чтобы сообщить интересную новость, а пока рассвет не начался, перебираю мягкие русые волосы. Маленькая, глупая, влюбленная дурочка, разрушившая свою жизнь из-за того, кто не способен быть принцем из ее мечты. Мое наваждение, фантазия. Самая запретная из всех безумных.

Настасье крупно не повезло: я не привык к ограничениям. Обычно получаю то, что хочу, а сейчас я хочу ее. Не знаю, только, трахать или просто смотреть, как она спит в ожидании момента, который поразил в прошлый раз. Когда первый миг осознания привычной темноты вырвался жалобным всхлипом.

Я хочу его снова услышать. И на этот раз поймать, превратить в стон наслаждения.

Но Настасья все спит и спит, и я не решаюсь ее разбудить. Только когда дом оживает и Марина приносит поднос с завтраком в комнату, я поднимаюсь.

— Александр Олегович, — шепотом говорит экономка, — я принесла перекусить на всякий случай, сок и кекс. Если хотите кофе — позвоните.

— Марина! Давай так: мы не хотим кофе и тебя не тревожим, а ты делаешь вид, что меня здесь не было.

Она смеется, но я почти уверен: о том, что мы с Настасьей спали вместе, скоро узнает вся семья. Конечно, добрая Анька велела принести Насте завтрак, чтобы она не голодала, если вдруг проснется раньше всех. И конечно Марина не предполагала, что в ее комнате кто-то есть, когда тенью проскальзывала в комнату по своему обыкновению, чтобы не разбудить гостью.

Вот проблема и решилась. Больше не нужно ломать голову над тем, как выйти из идиотской лжи и кривоватом прикрытии одержимости Никольской.

— Настя-я-я, — наконец не выдерживаю я. — Вставай. Работать пора.

— М-м-м… — она хмурится, выбирается из моих рук и сладко зевает. — Который час? Алиса, сколько времени?

Механический голос смартфона услужливо отвечает:

— Время девять часов сорок две минуты.

— Почему ты спрашиваешь время у бездушной машины, а не у мужчины, который лежит рядом и трахал тебя всю ночь?

— Потому что у бездушной машины самомнение меньше и она не умеет врать.

— Зачем мне врать о времени?

— А зачем ты меня разбудил? Какая еще работа?

— А такая. У тебя теперь обязанности, Анастасия Борисовна. Вставай, умывайся, кушай кексик и поехали в клуб. Азарова травмировалась. Будем смотреть, как эта звезда умудрилась, что теперь делать и для чего жить.

— Лена? — Она вскакивает на постели. — Все нормально? Жива?

— Жива, — отмахиваюсь я, — куда денется. Лонгету наложили, за пару недель очухается. Но прыжки под запретом. Если отец выгонит тебя из дома за бесцельную растрату денег, ты могла бы снимать у меня комнату.

— Снимать?!

Настасья хватает подушку и отвешивает мне хорошую затрещину, с такой неожиданной силой, что я чуть не падаю с кровати.

— Я тебе еще и денег должна?!

— Ладно, — фыркаю, поднимаюсь и подхватываю легкую, как пушинку, Настю, на руки, — возьму натурой.

— Я еще у тебя ничего не снимаю!

— Да с меня уже нечего снимать.

— Пломбы в зубах есть?

— Господи, до чего же кровожадная женщина. Сделай одолжение, помолчи две минуты.

— Крестовский, поставь меня на пол! Так нельзя! Я должна знать, куда иду, я не смогу вернуться…

Она, кажется, немного паникует, будто я всерьез могу отнести ее в какую-нибудь задницу этого дома и там оставить. Но я направляюсь в душ, горячая вода — то, что мне сейчас нужно. И ей тоже, а раз нас двое, а горячая вода только одна, почему бы не совместить приятное с неизбежным?

Настасья чуть успокаивается, услышав шум воды и ощутив жар от влажного пара, но теперь она хоть и не боится потеряться в доме, нервничает от того, что я рядом. Странно, учитывая прошедшую ночь, но я уже ничему не удивляюсь с этой девчонкой.

— Здесь тесно! Давай я…

Затыкаю ей рот поцелуем. Воистину, когда эта девушка целуется, я готов подарить ей половину царства, а когда открывает рот — запереть ее в самой высокой башне дворца и трахать, пока сил на возражения не останется.

Под душем и поцелуем она расслабляется так, что мне приходится ее поддерживать. Остается только догадываться, как все это ощущается девочкой, которая живет в темноте. К двум тактильным наслаждениям добавляется третье, когда я подхватываю ее ножку под коленкой, чтобы войти. Она снова острыми коготками вцепляется мне в спину, проходясь по едва зажившим царапинам, но боль в том состоянии, в котором я сейчас, только добавляет удовольствия.

Она безумно влажная, горячая и узкая, моя хрупкая девочка. Просунув руки под ее ягодицы, я подхватываю Настю на руки, продолжая медленные размеренные движения внутри нее. Она кажется совсем невесомой, но обхватывает мои бедра с удивительной силой, впрочем, логичной для фигуристки, пусть и бывшей.

Покрываю поцелуями грудь, слизывая капельки воды с напряженных твердых сосков, прикусываю один зубами, с удовлетворением слыша протяжный стон.

Ее мир сейчас — я, а я не могу думать ни о чем, кроме приближающегося оргазма. В голове бьется единственная мысль: она должна кончить раньше. Хочу видеть ее удовольствие прежде, чем отключусь на несколько минут сам, изливаясь в нее.

Конечно, я забыл о презервативах, но мне уже плевать. Я всю жизнь играю с огнем, но это пламя, в отличие от прочих, обжигает приятно, согревает теплом и покалывает страстью.

— Давай на следующих выходных похулиганим? — говорю я, когда дыхание восстанавливается, а Настасьина дрожь стихает.

— Будем звонить в квартиры и убегать?

— Почти. Под предлогом тренировки возьмем клуб вечером и потрахаемся там.

— Что? — Она смывает с волос мыльную пену и смешно фыркает от того, что она попала в нос. — Да ты извращенец! Я всегда это знала!

— Возможно. Но если тебе интересно, такие фантазии вызываешь только ты. Коротенькое платьице… коньки…

Настасья заливисто смеется, откинув голову. Струи воды падают ей на лицо, а брызги достают и до меня.

— Ты дурак. Платье сшито с купальником! А коньками исцарапаешь себе всю задницу. Будешь потом ходить с торчащим лезвием из одной ягодицы и следами зубчиков на другой.

— Ты недооцениваешь мое знание поз.

Непонятно, румянец на ее щеках от жара, или же от смущения от попытки представить, что я могу сделать с ней на катке.

Но в этот раз, глядя, как Настасья вытирается большим махровым полотенцем, как расчесывает длинные тяжелые волосы, я понимаю, что не готов со стороны смотреть на то, как она тренируется, встречается с какими-то придурками и вообще живет. Хочу заниматься с ней сексом ночами, сводить в какие-нибудь ресторанчики, увидеть ее голую на берегу моря. Смотреть на программу на льду, зная, что после все это достанется мне. Как новогодний подарок, который вот-вот можно будет развернуть.

Я мог поступить как брат. Выбрать одну из миллионов бедных девушек, которые были бы только рады прыгнуть ко мне в постель. Или сойтись с Надей — и поставить рядом с собой сильную и уверенную в себе стерву.

Но меня тянет к Анастасии Никольской, и это чертова проблема, потому что если я не придумаю как объяснить нашу с ней химию, то Никольский-старший попытается сравнять меня с землей, а это неизбежно вовлечет все семейство Крестовских.

Я сейчас очень рискую. Но, кажется, риск — своего рода наркотик. Я никогда без него не мог.