Глава четырнадцатая

Настасья

Черт, Настя, ну ты же не в клетке с дикими зверьми! Даже если Алекс поведет себя, как… типичный Алекс, уж кто-то поможет сбежать, если станет совсем невыносимо.

Из гаража мы выходим на улицу, и от непередаваемого запаха летнего соснового леса кружится голова. Больше всего на свете мне бы хотелось увидеть небо! И зелень, и ласковые лучики солнца на чуть красноватых стволах берез… светильники в виде ламп, развешанные на деревьях.

Благодаря рассказу Крестовского, я почти наяву вижу аллею, по которой мы едем. А еще — слышу торопливые шаги и тяжелое быстрое дыхание. Потом мне в ноги тыкается что-то холодное и мокрое.

— Знакомься, Аксель.

— Аксель? — Я недоверчиво смеюсь. — Вы назвали собаку Акселем?

— Я подарил его племянникам четыре года назад. Они решили, что это забавно: меня зовут Алекс, а его — Аксель. Похоже. Не бойся, самая главная страсть в его жизни — обнимашки.

— Можно погладить? — спрашиваю я.

— Нужно. Иначе он не отстанет.

Осторожно кладу трость на землю и опускаюсь на одно колено, чтобы провести рукой по гладкой шерстке. Внутри все замирает от удовольствия. А когда собака прижимается ко мне, подается навстречу руке и почти сбивает с ног, чтобы положить голову на плечо и тереться носом, я чувствую непередаваемую волну нежности к абсолютно доброму живому существу. Обнимаю пса и замираю, слушая шум леса.

— Почему вы не купите собаку? — спрашивает Алекс.

Все время, что мы идем к дому, Аксель держится возле меня и бешено виляет хвостом, попадая мне по ногам.

— У нас была. Умерла, и папа не хочет больше заводить.

— Удивительного альтруизма человек, — почему-то недовольно бурчит Крестовский.

Я не успеваю задуматься о причине этого недовольства: слышу приятный женский голос и останавливаюсь.

— Сашка приехал! Как удачно, я как раз искала, кого бы мне напрячь, чтобы вытащил сервиз из подвала. А то мы с Мариной пока одни.

— Что случилось со старым сервизом?

— Ну-у-у… длинная история. Вытащишь?

— Конечно. Насть, это Аня, та самая. Аня, Настасью ты наверняка видела миллион раз на трансляциях.

— Лично не довелось. Очень приятно, Настя. Представляю, что вам нарассказывал этот товарищ. Я очень рада, что вы приехали.

— Мы рано? — спрашиваю я.

— Идеально! Муж поехал за детьми, они на занятиях. Друзья приедут попозже. Кристина и Сергей после работы, у них там что-то срочное. А мы, пока Саша займется лангустинами, выпьем по бокалу вина и познакомимся.

— Чего это Саша сразу займется лангустинами? Саша — гость!

— Зато Саша умеет разжигать мангал и понимает, когда мясо уже готово, а когда «ну все, пипец, готово». Иди и помоги Марине, не мешай мне знакомиться с Настей. Настенька, вы как, хотите экскурсию по дому… ой, простите, что-что я не подумав ляпнула…

— Все в порядке, — улыбаюсь я. — Александр Олегович описывал ваш дом. Уверена, он потрясающий.

— Тогда пойдем в беседку, там сейчас очень хорошо. Очень прошу, называйте меня просто Аней, не нужно формальностей. Да и вообще всем будет проще, если мы забьем на отчетства, «вы» и прочую ерунду. У нас небольшие посиделки, почти семейно-дружеским кругом.

— Но… — Я открываю от удивления рот и поворачиваюсь к Крестовскому. — Ты же сказал, что будет толпа народа! И с работы!

— Почти пятнадцать человек — это не толпа? И Серега с Крис с моей работы.

— Они твои родственники.

— Ты не уточняла. Так где там твой сервиз, золушка? Какое вино вам открыть?

Пока я стою, чувствуя, как щеки заливаются краской, Крестовский — слышу удаляющиеся шаги — быстро уходит. Сбежал! Гад! Обманул меня, отца, Ксюху, выдумал, что его семья устраивает барбекю для толпы народа с работы и надо обязательно там засветиться… Черт, это запрещенный прием!

Неловкость Ани, которую она ощущает рядом со мной, передается и мне тоже. Она не знает, как помочь мне добраться до беседки. Нерешительно берет под локоть, едва касаясь, готовая тотчас отстраниться. Но я послушно иду туда, куда она ведет, сгорая одновременно и от стыда, и от злости на Алекса.

Зачем он делает это? Чтобы поиздеваться? Чтобы я сидела за столом, в кругу его семьи, друзей, слушала оживленные разговоры и молилась, чтобы случайно не попить из чужого стакана?

— Настя, Кристина говорила, ты готовишься к шоу. Что за номер? Или это секрет?

— Нет, номер очень простой. Лирический танец под «Faded» Алана Уокера.

— О, у меня ребенок одно время ее слушала по десять раз на повторе. Мы всей семьей чуть не повесились. Это Саша предложил?

— Да.

Ну… как предложил? Поставил ультиматум. На моей памяти Крестовский вообще никогда и ничего не предлагал для обсуждения.

— Мазохист. Мало ему было ее из всех углов. Насть, я обязательно приду на шоу, до ужаса интересно. Сашка редко рассказывает о работе, но мы смотрим все соревнования его детей. Я очень рада, что он пригласил тебя. Всегда мечтала познакомиться с крутой фигуристкой.

— Меня сложно назвать такой. Я даже во взрослые не вышла.

— Не знаю, для меня все — магия. Я умею кататься, но оторваться ото льда, подпрыгнуть… бр-р-р.

— Не сложнее, чем от земли, — улыбаюсь я.

Неловкость постепенно спадает.

— Все равно это невероятные способности. Иногда я жалею, что не выучила ничего сложнее вращения на двух ногах.

— Я могу показать.

— Что?

— Мне нужно какое-нибудь место, где нет препятствий, я могу показать, как прыгать одинарный прыжок.

— О, Насть, я сказала это просто так, тебе необязательно…

— Все в порядке. Я люблю прыгать. Даже с моими особенностями забивать на спорт.

— Я даже не знаю…

— Все будет в порядке, если мы найдем открытое место. Я тренируюсь дома. У нас большой сад с газоном, там хорошо прыгается.

— Ну, ладно. Идем на детское поле. Они там все время возятся.

Я на всякий случай обхожу площадку, где буду прыгать, убеждаясь, что места действительно достаточно. Аксель все это время семенит рядом, бешено виляя хвостом. Но когда я откладываю в сторону трость и строго прошу пса не мешать, он послушно отходит.

— Самое главное: правильно зайти на прыжок, рассчитать силу и угол прыжка, ну и приземлиться тоже желательно. А еще в воздухе нужно группироваться. И приземляться обязательно на мягкую коленку, чтобы не травмироваться. Лучше потренироваться сначала двумя ногами, понять, как правильно подпрыгивать и опускаться.

Я делаю несколько прыжков на месте, разминая усталые мышцы. Потом привычным движением захожу на прыжок и делаю оборот в воздухе, чувствуя, как все внутри замирает от приятного ощущения одного крошечного мига нахождения в наивысшей точке прыжка. Потом приземляюсь, отводя ногу в сторону и раскидывая руки.

— Вот это очень круто, — говорит Аня.

— Да, если бы я видела, можно было бы тренироваться интенсивнее и сложнее.

— Знаешь, если я попытаюсь это исполнить, то все равно от страха зажмурюсь, так что разницы никакой.

— Попробуй перекидной. — Я с легкостью исполняю самый простой прыжок, который и прыжком-то не является: просто перескакиваю с одной ноги на другую, разворачиваясь на сто восемьдесят градусов. — Он безопасный.

Жаль, что я не вижу, как у Ани получается, и не могу ее поправить. Но она довольно смеется.

— Да, во мне сдохла фигуристка. Причем так давно, что уже пугает скелетом окружающих.

Когда Аня отходит, я немного хулиганю: пытаюсь сделать двойной аксель. Оборотов хватает, но приземлиться чисто не получается.

— Степ-аут, — вздыхаю я. — Когда приземляешься с прыжка на две ноги, отнимают баллы ГОЕ.

— ГОЕ?

— Надбавки за элементы. За чистоту и все такое. Есть базовая стоимость прыжка или вращения, а есть ГОЕ — это то, что ставят судьи плюсом.

— Никольская! — слышим мы крик Алекса. — Почему тебя нельзя оставить ни на минуту? Какого хрена ты там скачешь?! Вернись немедленно в беседку!

Аня тяжело вздыхает.

— Знаешь, мы будем очень рады, если ты не сбежишь от него уже к вечеру, но, если что, поймем.

— Я привыкла. Это же Александр Олегович. Он всегда кричит и командует.

— Расскажешь еще о тренировках? Мы так мало знаем о работе Сашки, что порой кажется, будто он нас всех не любит.

Мы возвращаемся в беседку, болтая о тренировках и предстоящем шоу. Мне уже совсем легко рядом с Аней, я с удовольствием включаюсь в разговор и начинаю думать, что это была не такая уж и плохая идея — приехать в гости к Крестовским. Как давно я не была на таких посиделках! С шашлыком, запахами дымка, щебетанием птичек и легким летним ветерком.

— Вино, дамы, — говорит Крестовский. — Белое, грюнер ветлинер, двенадцать градусов. Освежайтесь. Только не забудьте, что после вина категорически запрещено приобщаться к чуду фигурного катания на асфальте.

Мне в руки вкладывают холодный запотевший бокал. Я вздрагиваю: не то от прикосновения, не то от медового запаха вина. И решительно оставляю его в сторону.

— Извините, я не пью.

— Что, не можешь больше? — хмыкает Алекс.

В такие моменты кажется, что мир вокруг замирает. Нечто похожее я ощутила однажды, лежа в его постели и услышав приглушенное «Можете забирать». И слышу сейчас. Обидное, болезненное, пусть и правдивое.

Да, тогда я напилась, взяла отцовскую машину и попала в аварию. И с того момента, как очнулась в больнице, оказалась в абсолютной темноте, с практически нулевыми шансами хоть что-то хоть когда-нибудь увидеть.

И я знаю, что Крестовский считает, будто я сама виновата в произошедшем. И я виновата, только… напоминание все равно бьет хлыстом, а небрежная издевка напоминает, что этот мужчина — не друг, и даже не любовник, как он сказал. Любовники не издеваются над своими партнершами, не бьют в больное место наотмашь, просто потому что могут.

— Анна Артемовна, — слышим мы женский голос откуда-то со стороны дома, — вас к телефону Игорь Олегович.

— Извините. Это муж. Скоро вернусь.

Как только ее шаги стихают, я поднимаюсь, беря со стола смартфон.

— Я уеду.

— Что? — в голосе Крестовского искреннее удивление.

— Я… я не могу, прости. Я позвоню Максу, скажу, чтобы меня забрал. Извинись перед Аней. Я подожду машину за воротами.

— Эй, Никольская, ты головой ударилась? Куда уеду, ты только села!

Боже, храни мои очки! За ними не видно наполненных позорными слезами обиды глаз.

Правда, когда я поднимаюсь и пытаюсь протиснуться мимо Крестовского к выходу из беседки, он без особых усилий меня тормозит, разворачивает к себе и тут же снимает очки.

Конечно, я пытаюсь отвернуться, но пальцы мужчины крепко держат мой подбородок, не позволяя пошевелиться.

— Настя, что случилось? Ты только что хихикала с Аней, а теперь, почти рыдая, пытаешься сбежать и сидеть у ворот.

— Ничего.

— А то я по голосу не слышу. Что не так? Что с вином? Я сейчас открою тебе лимонад, Анька захватит из дома.

Качаю головой, задыхаясь от неожиданной близости и страха, что сейчас вернется Аня и застанет нас практически в объятиях друг друга.

— Настя-а-а-а… что с тобой?

— Зачем ты издеваешься? Тебе нравится, когда мне больно? Нравится тыкать моей глупостью?

— Тыкать… что…

Он вдруг смеется. Бархатистый, искренний смех, от которого еще обиднее.

— Черт, Настасья… ты обиделась на «не можешь»? Настя-я-я! Ну, это же анекдот такой. Что ты плачешь?

Вытирает прокатившуюся по щеке слезинку.

— Не знаешь анекдот? Приводит парень домой девушку, с родными знакомить. Представляет: «Это Светочка. Светочка очень хорошая. Она не пьет и не курит». А родители спрашивают: «Ой, Света, а вы не пьете, потому что спортсменка, да?». А Света в ответ сиплым басом: «Не могу больше».

Дурацкий анекдот. Но я почему-то смеюсь. Хотя все еще хочется сбежать за ворота, только теперь не от обиды, а от стыда за то, что обиделась на анекдот. И еще немножко от страха, ибо аналогия со знакомством родных с анекдотичной Светочкой какая-то… неправильная.

— Думал, ты его знаешь. Этот анекдот еще во времена моей юности был популярен.

— Во времена твоей юности я облизывала деревянную лошадь в детском саду.

— Так, сейчас я обижусь, что меня назвали старым, сам позвоню твоему Максу и попрошу меня забрать. Поедем справляться со стрессом исконно мужскими методами.

— Пивом и чипсами?

— Не надо никуда уезжать. Я принесу тебе лимонад. Хотя вино строит попробовать. Есть один интересный способ пить вино. Такой прикольный. Хочешь, покажу?

— Через клизму? — фыркнула я, вспомнив рассказы Вовки о студенчестве.

Чувствую, как Крестовский тянется за бокалом. Слышу, как делает большой глоток, и недоуменно хмурюсь: и что? Это он так показывает и еще утверждает, что не издевается?

А потом пахнущие медом и сладким виноградом губы касаются моих, язык проникает в рот, лаская мой, вынуждая ответить. У поцелуя вкус вина. Пьянящий, сладкий, прохладный и горячий одновременно. Я никогда не пробовала белое вино, но в этот момент, кажется, влюбилась в него безвозвратно.

Или не в него… и не в этот момент, а бесконечно давно?

— Я притворюсь, что ничего не видела, — раздается веселый голос Ани, — но рекомендую прятаться за елками, а не то Крис выложит вас в инстаграм с какой-нибудь обидной подписью.

— Например? — хмыкает Алекс.

Его, кажется, совсем не смущает, что Аня нас застукала, а вот у меня ощущение, будто температура подскакивает до немыслимых значений. Ничего не остается кроме как протиснуться обратно на лавочку и уткнуться в бокал с холодным вином. Я бы облилась им, если бы это не выглядело так странно!

— Так, — Аня садится рядом, — Саш, Игорь и дети приедут через часок, Серебровы с ними. Леська и Влад сегодня одни, ребенок в лагере. Андрей задержится, у него съемка, Лиана будет вовремя. Крис после работы, Серега с Игорем. Еще придут, скорее всего, Серебровы, второй состав, если ребенок не будет температурить.

— Ну и зачем мне эта ценная информация? — хмыкает Алекс.

— А затем, что я не договорила. В связи с необычайной популярностью нашего дома, дай мне стратегически важную информацию. Настя остается на ночь?

— Да.

— Нет.

Это мы выдаем хором.

— Очень информативно, — смеется Аня. — Настя, у нас очень много места. Я спрашиваю лишь для того, чтобы Марина приготовила комнаты. Я буду рада, если никто не сорвется посреди ночи сонный и уставший, ехать домой.

— Спасибо. Меня заберет водитель. Отец не отпустит меня с ночевой.

— Спорим, отпустит? — Крестовский пытается одновременно что-то жевать и говорить.

— Неа. Даже если папе будет плевать, брат ни за что не оставит меня в незнакомом доме на ночь без Макса.

— Ути-пути, плюшевый охранник будет плакать и бояться без хозяйки. Ща, креветку доем, посмотришь.

— Не смей никому звонить!

Но я лишь слышу удаляющиеся шаги.

— Он что, ушел? — спрашиваю у Ани.

— Угу.

— Ну, вот. Теперь меня вообще, как в детстве, домой загонят.

— Не обращай на него внимания. Он придуривается. И я действительно буду рада, если не придется отправлять тебя в ночь. Выделю отдельную комнату с телефоном экономки на всякий случай. И с замком. А если хочешь, повесим кастрюлю над дверью.

— Зачем?

— О, ты поймешь, когда услышишь грохот и словарный запас Александра Олеговича, — смеется Аня.

Утаскивает с решетки пару лангустинов, и мы быстро съедаем их с вином. Сочетание нежного мяса, холодного сладковатого вина с медовым запахом и волнующими воспоминаниями о поцелуе, повергает меня в странное состояние беспричинного счастья. Мне просто хорошо, я так давно не отдыхала, что даже забыла, каково это.

— Все, Никольская. Я тебя отмазал. По этому радостному поводу дай бокал, подолью вина.

— Врешь. Вова никогда не разрешил бы меня оставить.

— Дался мне твой Вова. Я отпросил тебя у этой… как ее? Ксюши, что ли.

— Не верю.

— Позвони и спроси.

— Я не останусь. Даже если меня отпустили.

— Посмотрим. Так, кто съел креветку?! Анька!

— Чего сразу я?!

— Ты что, свалишь свою вину на гостя?

Я слушаю их перебранку и не понимаю, как в такой семье умудрился вырасти такой циничный и жесткий человек, как Александр Крестовский. Он — антипод веселой и спокойной Ани. Кажется, большую часть времени он как еж, выпустивший колючки. Готов в любую минуту отразить все атаки в свой адрес. В этом я его очень хорошо понимаю.

Экономка Крестовских, Марина, начинает накрывать на стол, и Аня бросается ей помогать. Я чувствую, что должна предложить помощь, но понятия не имею, в чем могу быть полезной. И решаю не мешать. Брожу вокруг беседки, наслаждаясь смесью запахов леса и дыма с мангала. Потягиваю вино, чувствуя, как с каждым глотком приятная легкость становится ощутимее. А ведь это чувство совсем не похоже на то… до сих пор один запах алкоголя вызывал во мне волну неприятных эмоций и воспоминаний. Горьковатый терпкий привкус, головокружение, безумно скачущие мысли.

К моменту, когда начинают прибывать гости, я почти не нервничаю. В конце концов, Крестовский сам виноват, что привел меня сюда. И если возникнет длинная неловкая пауза — а она возникнет, всегда возникает, если в компании присутствую я — пусть сам и выходит из положения.

Я знакомлюсь с Игорем, мужем Ани. Она описывает его как брюнета и добавляет, что он может показаться неразговорчивым и суровым, но мне не стоит обманываться: на Игоре держится компания. Потом приезжают их друзья. У Сергея низкий хрипловатый голос, а Женя оказывается художницей. Сад наполняется визгами и воплями детей, имена которых я забываю, едва они убегают играть. Их так много, что разобраться в мешанине голосов практически невозможно.

Я ем вкусную рыбу, запивая прохладным белым вином, чувствую приятную легкость и совсем не нервничаю из-за того, что Крестовский сидит рядом. С другой стороны Аня, умудряющаяся общаться одновременно со всеми и вовлекать в разговоры меня.

— Женька, да оторвись ты от своих красок!

— Мне интересно, я ждала их три месяца!

— Фу, сейчас вонять начнет.

— Не начнет, воняют не краски, а растворители.

Потом приезжает Кристина Олеговна. Для меня она — образец стиля, холодной вежливости, идеально поставленной речи и красоты. Поэтому непривычно и немного неловко слышать от нее веселое:

— Ну че, придурки, еще не нажрались? Ваш инстаграм приехал. Давайте, пока вы не упали мордами в салат, зафоткаемся.

— Вообще-то единственный, кто собирался нажраться здесь — это ты, — язвит Алекс.

— Ой, не говори. Адская неделька. Наливай-наливай, что ты для сестры жадничаешь.

— Только не снимай, пожалуйста, как я разливаю вино, иначе половина родителей заберет от меня детей.

— Ага, а то они думают, ты святой. Не пьешь, не куришь, по бабам не ходишь, питаешься радугой, а в машине слушаешь Шопена. Так, ребята, скучковались. Боже, Сереброва, убери эту коробку! И отодвиньте графин. Все. Молодцы, свободны. Дайте бухнуть, иначе я поеду крышей.

Я чувствую себя виноватой за усталость Кристины Олеговны, наверняка ее состояние связано с последствиями моего интервью. И вот что странно: интервью прогремело на всю страну, после него (и выложенного ролика, что уж скрывать) на мою страницу в инстаграме подписалось почти двадцать тысяч человек. Вряд ли такое событие прошло мимо семьи Крестовских и их друзей, но никто его не обсуждает. Ни словом, ни шепотком, ни неловкими паузами. Словно не было ничего, и я — совсем другая девушка, приведенная Алексом, которого здесь непривычно по-домашнему называют Сашей.

Наконец я чувствую необходимость дойти до туалета и просто проветриться. Когда начинаю подниматься, Крестовский спрашивает:

— Куда это ты?

Я укоризненно качаю головой.

— Угадай.

— Идем, провожу.

— Серьезно? Провожать меня в ванную?

— Знаешь, детка, даже зрячих в первый раз обычно провожают. Будешь искать ее до скончания веков.

На самом деле я думала спросить у Ани или у экономки, которая хоть и отказалась ужинать с хозяевами, периодически приносила напитки или подрезала салатики. Но спорить с Алексом бесполезно, поэтому мы вместе выходим из беседки и неспешно бредем в сторону дома. Неспешно, потому что я, оказывается, пьяная. Как-то незаметно все получилось…

К счастью, Крестовский доводит меня до начала коридора и говорит номер двери, избавляя от унизительных проводов до самого туалета. Ведя пальцами по стене, я считаю двери: раз, два, три. И действительно обнаруживаю за нужной ванную комнату.

Долго пытаюсь прийти в себя, брызгая на лицо холодной водой. Ну же, Настя! Приди в себя и больше не пей. Еще ехать домой. Интересно, сколько времени? Смартфон остался на столе. Это понимание пугает, потому что смартфон за неимением Макса — мой единственный якорь в мире, который я не вижу. Вот так легко забыть его, уйти куда-то с Крестовским… та самая беспечность, которая едва не стоила мне жизни.

Всю дорогу обратно я думаю: в какой момент уместно уйти? Вежливо ли будет уйти первой, учитывая, что все друзья Крестовских, кажется, собираются оставаться до утра. Насколько я поняла, многие из них живут в этом же поселке, и проблема ночевки у соседей в принципе не является проблемой.

— Сколько времени?

— Восемь часов.

— Значит, еще даже не стемнело?

— Потихоньку начинает хмуриться. Если пойдет дождь, придется переехать в дом.

— Я позвоню Максу, чтобы он забрал меня. Аня не обидится, если я уеду до темноты?

— Ты никуда не поедешь.

— Это еще почему?

— Зачем? Тебе весело с ними, ты под градусом, мы еще и половину всего не сожрали. Сейчас Крис выпьет со всеми по кругу, потом детям поджарят хлеб на гриле, уложат всех спать. Стемнеет, Анька сварит глинтвейн, пожарим вторую порцию всякого мяса. Женька притащит мольберт, и все будут дружно рисовать одну гигантскую картину под ее чутким руководством. А если к этому времени выпьют лишку, то завтра будут ее с тем же энтузиазмом сжигать: чтобы следов позора не осталось.

— Но это твоя семья. Гости должны знать меру.

— Я бы поверил, что тебе капец как хочется домой, если бы голос был не такой тоскливый, — фыркает Алекс. — Что ты будешь там делать? Сидеть в комнате, пока внизу братик с женой смотрят киношку?

— Тебя не касается, что я делаю дома!

— Как скажешь. Тогда давай покажу альтернативу. Иди-ка сюда.

Он берет меня за руку, подводя к чему-то, на что ставит мою ногу.

— Поднимайся. Аккуратно, я тебя держу.

— Это что?

— Детячий гироскутер.

— Александр Олег… кхм… нет!

— Что «нет»? Я тебя держу. Просто прокачу пару метров. Давай, не трусь, ты только что сигала аксели и боишься какого-то гироскутера?

— Я пьяная! И это опасно.

— Настя-я-я-а-а-а, — бархатистым и проникновенным голосом говорит Крестовский, — я держу тебя.

— Ты тоже пьян.

— Неа.

— Врешь.

— Не вру. Тот глоток с тобой был единственный.

А теперь я мучительно краснею, вспоминая поцелуй.

— И почему же ты отказываешь себе в вине? Тоже больше не можешь?

— На случай, если тебя все-таки придется везти домой.

— У меня есть Макс!

— Он меня раздражает. И не даст приставать к тебе в машине. Но я тебе гарантирую, что еще часик-другой, и ты не захочешь уезжать. Поднимайся, я сказал!

Страшно не от того, что я стою на неустойчивом гироскутере. И не от того, что в теле приятная легкость от вина. А от того, что его руки крепко держат мои, и это ощущение дарит уверенность. Нельзя, нельзя ему доверять! Нельзя сидеть с ним за столом и выбирать, что хочу съесть. Нельзя бродить по аллеям огромного участка возле его дома. Нельзя наслаждаться компанией его друзей и семьи.

Нельзя хотеть остаться среди них и как можно дольше не возвращаться домой.

Поразительное ощущение движения! Я каталась на такой штуке в далеком детстве, в отпуске с Вовкой и Ксюхой. Тогда гироскутер не вызвал восторга: ездит и ездит, прикольно, но не более. А сейчас мне одновременно и страшно, и весело, и черепашья скорость кажется запредельной, хотя Алекс даже не ускоряет шаг, держа меня за руку.

— Ты ведь соврал, что убедил Ксюшу разрешить мне остаться? — спрашиваю я.

— Нет. Думаешь, тебе бы не трезвонили уже с воплями и приказом немедленно явиться домой?

— Не знаю. Я ведь забыла телефон на столе.

— Вот это ты зря. Пьяные дебилы могут и потерять. Игореха тебе, конечно, новый купит, но идиотизма ситуации это не изменит.

Он старательно уводит меня от разговора, но я не настроена менять тему.

— И как тебе удалось уговорить ее?

— Нашел аргументы.

— Какие?

— Почему тебе так интересно?

— Не знаю. Просто Ксюша не только сама с ними согласилась, но и как-то убедила брата… раз он мне не звонит. Интересно, что такого ты сказал.

— Сказал, что тебе весело, что здесь куча народа, детей, и все самое интересное начнется ночью. Что незачем гонять машину так поздно, в доме много комнат. Что тебе надо заводить друзей и развлекаться, потому что твоему папаше плевать на социализацию, ему главное, чтобы все выглядело прилично.

— Это неправда!

— Правда, Никольская. У тебя все чувства на лице написаны, и глаза видеть не надо. А он продолжает делать вид, будто ребенка достаточно обуть, одеть, накормить и забрать из гостей. Как и почти все родители детей в клубе, в общем-то. Так что твою Ксюша согласилась, что заводить друзей — это важно.

— И все?

— Нет. Еще я сказал, что ты выпила, и лучше тебе лечь спать, а не паниковать на трассе, пусть и с твоим супер-Максом за рулем.

Я спрыгиваю с гироскутера, чувствуя, как противно сжимается сердце.

— С чего ты взял, что я буду паниковать?

— Да брось, — отвечает Крестовский. — Тебе неуютно в машине. Это видно.

— Может, дело в тебе. С Максом я прекрасно езжу.

Мне кажется, я почти слышу, как от злости скрипят зубы Алекса. И вдруг доходит: он ревнует! Ревнует к Максу, к водителю, моей тени, моим глазам. Бесится от одного его упоминания, как бесился от упоминания Никиты.

— Зачем ты это делаешь? — спрашиваю я.

Мне не нужна его ревность. Я так долго о ней мечтала, что теперь боюсь ощущать ее жар. Мне хочется, чтобы Александр Крестовский забыл обо мне, и я снова осталась один на один с влюбленностью. Привычно страдала, слыша его голос, и погружалась в дурацкие девчоночьи фантазии, не имеющие ровным счетом никакого отношения к реальности.

Но это уже невозможно. Слишком много воспоминаний в голове, слишком много эмоций накатывает, когда он вдруг прижимает к себе, отпихивая в сторону гироскутер.

— Делаю что?

— Играешь. Как кот с мышкой. Ты оставил меня не для того, чтобы я нашла друзей, и не для того, чтобы не боялась ночью на трассе. Ты оставил меня для себя, потому что не можешь задвинуть свои желания подальше, принять взвешенное решение. И тогда ты искал меня не потому что я могла потеряться, не потому что интервью повредило репутации клуба, а потому что бесился, что я посмела пойти против тебя. И даже на шашлыки ты позвал меня не для того, чтобы пиарить шоу, а просто потому что посчитал, что за помощь Лене я должна заплатить.

— Ты прямо монстром меня каким-то выставляешь, — хрипло произносит он.

Господи, голос совсем рядом. Алекс не прикасается, но кожа все равно как будто в тысячу раз чувствительнее обычного, и каждое слово оставляет на ней пылающий след.

— Я начинаю забывать, как ты выглядишь… как вы все выглядите, — шепчу, чувствуя, как наворачиваются слезы.

Когда же я перестану распускать сопли? Когда превращусь в ту сильную девушку, которой меня хотят видеть?

— Я могу тебе описывать.

— Я хочу посмотреть.

— Есть хоть какой-то шанс? Лечение?

— Операция… если найдется донор. Теоретически… в Европе, возможно. Без гарантий. И донора нет. Чем больше времени прошло, тем меньше шансов. А уже четыре года…

Иногда я представляю, что вдруг волшебным образом появится какое-нибудь лечение. И я смогу видеть хотя бы силуэты, хотя бы расплывчатые тени. Я могу часами лежать, мечтая о том, как посмотрю на небо или море, как пройдусь по магазинам и прочту какую-нибудь жутко интересную книгу. Эти мечты одновременно успокаивают и причиняют боль, потому что шансы вернуть зрение даже меньше, чем шанс, что Крестовский хоть что-нибудь ко мне почувствует.

Но я не могу удержаться от того, чтобы прикоснуться к нему. Это слишком личное, это мой способ видеть, но вино толкает на глупости. Я пожалею потом, возможно, наутро. А сейчас кончиками пальцев прикасаюсь к его лицу, запоминаю черты и восстанавливаю в памяти чуть подернувшийся дымкой забвения облик.

У него мягкие короткие волосы. Едва различимая морщинка на лбу — как и в моей юности Алекс часто хмурится. Нос с горбинкой, высокие скулы, горячие сухие губы, они ловят мою ладонь, и я испуганно отшатываюсь.

В этот же момент мы слышим голос Кристины:

— Красиво. Но в инстаграм это не выложить. Вы можете встать как-нибудь более официально, а то я за вами уже полчаса по кустам бегаю!

— Да что же вы все мне сегодня мешаете! — бурчит себе под нос Крестовский.

Я чувствую, что немного дрожу, но послушно встаю рядом с ним и позволяю себя сфотографировать. Наверное, для аккаунта клуба получилось хорошо: тренер и бывшая ученица в лучах заката на красивой аллее посреди сосен. Очки надежно скрывают настоящие чувства. Только ледяные ладони выдают мой страх. Что видела Кристина? И что подумает?

Какое-то время Алекс рассматривает фотки, а затем говорит:

— Вот эту выложи в «Элит», эту — ко мне, а эти отправь на акк Никольской, там ее эта Ксения выложит.

— Что там? — спрашиваю я.

— Пара красивых кадров, которыми неплохо было бы поделиться с народом. Не бойся, от меня там — только рука. Погадают, кто же тот счастливчик, что катает тебя на своем гироскутере.

— Фу, как пошло, — фыркает Крис. — И на этом я заканчиваю работу и иду бухать. Если ты еще хоть слово скажешь о пиаре, смм, соцсетях, интервью или инстаграме, я вылью на тебя кастрюлю с сорокоградусным компотом, который варит Анька.

— Боже мой, как будто я заставляю тебя не расставаться с телефоном. Сделай одолжение, сгинь. Ты мне мешаешь.

— Гироскутер не натри, мозоли не входят в страховку.

Я пытаюсь сдерживать улыбку, но получается плохо.

— Давай еще кружочек, пока дети не отобрали этот жужжащий самокат.

— У тебя хорошая семья.

Ветер бьет мне в лицо, собранные в косу волосы давно растрепались. Закончив кататься, я снимаю резинку и наслаждаюсь легкостью и свободой.

— Хорошая, — соглашается Алекс.

— Но?

— Что?

— Обычно когда говорят с такой интонацией, обычно следует «но».

— Нет. Никаких но. Хорошая семья. Просто я не всегда был ее частью.

— Почему?

— Так… дела минувшие. Например, жене брата из-за меня сломали руку.

— А… — Я удивленно открываю рот. — Что случилось?!

— Это было давно.

— И что ты сделал?

— Ты хочешь узнать?

— Да!

— Расскажу перед сном.

— Так нечестно!

— Я никогда не играю честно, Настасья. Пора бы это запомнить. Любопытная девочка хочет страшных подробностей моего прошлого? Она получит их на моих условиях.

— Не больно то и хотелось!

Он смеется, а потом вдруг легко проводит кончиками пальцев по моему бедру, а затем по плечам, ключице…

— Идем в беседку. Ты замерзла.

А мне кажется, совсем наоборот. Щеки пылают от жара, и хочется прижаться лбом к холодному стволу дерева и успокоить бешено стучащее в грудной клетке сердце. Мы идем совсем рядом, и я надеюсь, что Крестовский не видит, как сильно я нервничаю. Но что-то подсказывает, что все он прекрасно видит. Я вообще для него как открытая книга.

Когда мы возвращаемся, Аня говорит:

— Насть, твой телефон постоянно трезвонил. Какая-то Ксюша. Я не решилась брать трубку, но, наверное, что-то важное.

Я беру смартфон, чтобы отойти в сторонку. Это Ксюха, и сейчас она скажет, что отец приказал Максу выехать за мной. Даже не знаю, радует эта догадка, или нет. Больше всего на свете я боюсь остаться на ночь в доме Крестовского, совершенно беззащитной, как тогда, в его квартире. Боюсь последствий и эмоций. И нового раунда игры, победа в которой для меня не предусмотрена.

— Привет, дорогая, — слышу голос Ксюши. — Посмотрела фотки, блеск! Как ты там? Не упала с этой штуки?

— Нет. Все хорошо.

— Понравилось?

— Да, ощущения классные. А что хоть за фотка?

— Ой, вообще шик, я уже запостила, завтра почитаю тебе комменты. Ты едешь на гироскутере, в лучах закатного солнца, вся такая красивая, растрепанная, вдохновленная. И мужская рука извне кадра не дает тебе упасть.

— Да, наверное, красиво.

Я больше не увижу ни одну из своих фотографий, так какой смысл переживать, понравятся ли они подписчикам?

— Настюш, ты точно не хочешь, чтобы мы тебя забрали? Я собираюсь спать, но ты только скажи — и мы приедем.

— Что сказали папа и Вова?

— Были недовольны, что их не предупредили, но под мою ответственность и после просмотра фоток смирились.

Да, Крестовский хорошо все просчитал. Он всегда добивается того, чего хочет.

— Так что? Забрать?

Я тяжело вздыхаю. Еще одна ошибка в моем списке.

— Нет, все в порядке. Здесь весело, уже очень поздно, отдыхайте. Заберете меня утром.

— Тогда спокойной ночи, Настюш. Повеселись там и за меня заодно.

Я кладу трубку, закусывая губу. Что я творю? Зачем согласилась остаться? Видит Бог, я больше всего на свете хочу провести эту ночь так, как ее проведут Аня и остальные: в хорошей компании, под горячее вино и негромкую музыку, с разговорами и весельем. И одновременно с этим мне кажется, будто только что я подписала себе приговор.