Глава тринадцатая

Настасья

Выходные пугают неотвратимостью, манят обещанными впечатлениями и наступают неожиданно. Кажется, что вот мы с хореографом «Элит» мучаемся, пытаясь найти способ объяснить мне все движения нового номера. И вот уже я собираюсь сделать самую большую глупость в жизни.

Я спускаюсь вниз, чтобы перед приходом Макса спокойно выпить чашку кофе и настроиться на предстоящий длинный день. Шашлыки в загородном доме Крестовских… это сам по себе дикий стресс, а еще и в компании толпы незнакомцев! Друзья Крестовских, жены Сергея Олеговича и его брата, коллеги с работы. Я понятия не имею, как буду барахтаться в этом океане из голосов и звуков и заранее боюсь до дрожи в коленках.

— Так! — слышу голос брата. — Малая! Ты куда это в таком виде?

— А что не так с моим видом?

Я тут же чувствую приступ холодной паники. Надела футболку задом наперед? Разные носки? Левую кроссовку на правую ногу?

— Шорты слишком короткие! Футболка в обтяг! Тебе не рано носить такие наряды? И вообще, ты идешь на шашлыки или на подработку в стриптиз-клуб?

— Я еду на дачу… на природу. И на улице ужасное пекло.

— Когда пекло, надевают кепку, а не оголяют… кхм… одно место.

— Вовка, ты что, с утра не с той ноги встал?

Слышу шаги. Брат тут же обращается за поддержкой:

— Ксюха, ну хоть ты ей скажи!

— Говорю. А что я должна сказать?

— Что в таком виде идти нельзя! Она же почти голая!

— Посмотрите, какой у нас тут домашний тиран нарисовался! Она идет на шашлыки, там будут лес, бассейн, дети, животные. На улице плюс тридцать! И Вова, твоя малая уже выросла.

— Ты должна поддерживать мужа, — бурчит братик.

— Ой, да если бы я тебя не поддерживала, когда ты пьяный пришел, ты бы всю ночь в кадке с фикусом проспал. Отстань от девочки, она прекрасно выглядит. И должна отлично повеселиться. А ты ей с утра настроение портишь. Иди, вон, Димку повоспитывай, он как раз с утра стонал, что ему скучно.

Я смеюсь, потому что во время их перепалок очень живо представляю все в лицах. Яркие эмоции — то, что дает пищу воображению. Если эмоции слишком яркие, порой кажется, что я могу видеть. Мне будет жалко, когда Вовка уедет работать, оставив Ксюху и детей. А позже, когда и они снова вернутся в Лондон, наступят тоскливые одинокие недели.

— Анастасия Борисовна, — в гостиную заглядывает Макс, — там к вам приехал Александр Олегович. Требует, чтобы вы вышли — я цитирую — с вещами и быстро, потому что у него мало времени и еще нужно заехать на заправку.

— Нихрена себе решительный мужик, — хмыкает брат.

— Погоди, Макс, но меня должен отвезти ты, к обеду.

— Я просто передаю то, что просил Александр Олегович.

— Максим, а пригласи его в дом, пожалуйста, — просит Ксюша.

— Ты что?!

Я тут же чувствую, как начинают дрожать и леденеть руки. Крестовский, Вовка, Ксюха и я в одном помещении?! И шорты правда слишком короткие… я ведь не успею переодеть, да?

— Доброго утра, — слышу голос Крестовского.

Сердце пропускает удар. Ненавижу его за эту реакцию на Алекса. Неизменную уже долгие годы.

— Владимир, — они здороваются, — а я думал, вы в Британии.

— В отпуске, — коротко отвечает брат.

— Давайте я предложу вам кофе, Александр. — Я слышу, что Ксюха улыбается. — Настюш, идем, поможешь мне.

Вряд ли приготовление кофе такая уж сложная задача, что Ксюша боится не справиться без слепой девушки. И мне не хочется оставлять Вову и Алекса наедине. О чем они будут говорить? В последний раз брат видел тренера после этапа гран-при, где я победила. Они обменялись парой слов, обсудили план на тренировки и поздравили друг друга с успехом сестры и ученицы.

А о чем будут говорить сейчас?

— Ох, Настька. Не знаю, рада я за тебя или волнуюсь, — говорит Ксюша, когда мы достаем чашки.

— В смысле?

— Ты бы видела, как он на тебя посмотрел. Ты уверена, что эти отношения не причинят тебе боли?

— Нет у нас никаких отношений.

— Угу. Я вижу.

— Это просто шашлыки. Там будут друзья, коллеги, половина клуба! Мне нужно быть там, чтобы создавать положительную репутацию шоу.

— И поэтому ты так накрасилась на шашлыки, да?

Я быстро нащупываю на столе салфетку и стираю с губ помаду. Так и знала, что перепутала тюбики и накрасилась слишком ярко!

Ксюша смеется, но мне совсем не обидно. Она всегда смеется по-доброму, а еще у нее очень яркий смех. Я могу его представить, он как негромкие крохотные колокольчики.

— Но шорты классные.

— Не говори, пожалуйста, Вове, — прошу я. — Об Алексе и… всем остальном. Ты же знаешь, каким он может быть.

— Договорились. А ты не говори, что шорты мои.

Мы возвращаемся в гостиную с подносом, на котором кофе и шоколад, и сразу чувствуем напряженную атмосферу, повисшую в гостиной.

— Интересный пиар-ход, — говорит брат. — А не выглядят ли совместные пикники как слишком личное взаимодействие? Запустить слух о том, что конфликта нет — хорошо. Но мне бы не хотелось слухов иного толка.

— Моя семья тоже вполне обойдется без сплетен, — меланхолично отвечает Алекс. — Поэтому на всех материалах, что попадут в сеть, не будет ни единого повода для домыслов.

— Но у вас в доме соберется куча народа. Где гарантия, что никто не снимет… ничего личного?

— Гарантия, Владимир, — я слышу в голосе Крестовского улыбку, — в том, что если ничего… личного не происходит, то оно и не попадает в сеть. Именно поэтому я забираю Анастасию сам. Охранника не пустят на территорию дома.

— Исключено, — отрезает Вова. — Он не ее охранник, он — ее глаза.

— Они не понадобятся ей в моем доме.

— Это не игрушка и не лучшая подружка, Александр. Настя не видит. И она требует особого подхода.

— Я тренирую детей почти десять лет, о подходах я знаю куда побольше вашего. К слову, Анастасия прекрасно справляется без своего поводыря в клубе. Вы не думали, что не помогаете ей, а ограничиваете, приставляя соглядатая?

— Я думал: кого же мне привлечь к обсуждению своих семейных дел. Жаль, что не вспомнил о вас.

— Хватит! — Я поднимаюсь. — Мы уходим, нас ждут. Нужно выехать до пробок.

— Макс едет с тобой, — отрезает брат.

Мне не хочется брать его, по многим причинам, одна из которых: я банально стыжусь. Черные очки и абсолютная неспособность о себе позаботиться и так привлекают внимание. А амбал рядом, неотступно следующий по пятам от прудика до туалета — повод для насмешек.

С другой стороны мне очень страшно оставаться без поддержки в незнакомой компании. Но Ксюша успокаивающе шепчет, когда мы направляемся к выходу:

— Если что, звони — и я заберу тебя без лишних вопросов.

Вот так. И правда, чего я разволновалась? Я ведь в любой момент могу уехать. В конце концов, все, что от меня требуется: пара фоток в инстаграме. Их хватит, чтобы запустить волну обсуждений на извечную тему кто, как и с кем проводит свое время и как после скандального интервью я оказалась в доме Крестовских.

А дальше хоть трава не расти. Главное, что Лена получит деньги и шанс на большой спорт.

В машине безумно жарко. Мне совсем не хочется разговаривать с Крестовским, хотя первые минуты, что мы выезжаем из поселка, так и тянет отчитать за сцену дома. До чего уверенный в себе сукин сын! Прекрасно знает, что моя семья будет максимально дистанцироваться от конфликта и демонстрирует абсолютное безразличие к происходящему. Большие богатые мальчики играют в дорогие жестокие игры.

Почему в качестве игрушки в этот раз выбрали меня?

Ласковое солнышко пригревает, и я засыпаю прямо на переднем пассажирском сидении. Вот я собираюсь спросить, как выглядит его машина, а вот уже чувствую, как сладко сплю, убаюканная негромкой мелодией из колонок и мерным шумом гравия, разлетающегося из-под колес.

В эту идиллию вдруг врывается странное, слишком реальное и слишком волнующее ощущение. Я чувствую, как горячая мужская рука ложится на коленку и медленно проводит по бедру, нарочно пальцами поглаживая чувствительную кожу на внутренней стороне, вблизи края джинсовых шорт.

— Ты что творишь?! — Я открываю глаза и сбрасываю руку Крестовского с коленки.

— Бужу тебя.

— Ты не мог разбудить более традиционным способом? Трясти за плечо или звать по имени уже не модно?

— Зато так приятнее. Зачем лишать нас обоих удовольствия скучными ритуалами придуманными какими-то закомплексованными идиотами?

— Удовольствия? — Я фыркаю. — Мечтай.

— Ты дрожишь.

— Кондиционер дикий.

— Он выключен.

— Значит, я перегрелась, получила тепловой удар и сейчас потеряю сознание, а тебе станет стыдно. Зачем ты меня разбудил? Мы уже приехали?

— На заправке. Хотел спросить, будешь ли ты кофе?

У меня вырывается короткий отчаянный стон. Крестовский невыносим!

— Ты разбудил меня, чтобы спросить, хочу ли я кофе?! Тебя ничего в этой схеме не смущает?

Он убирает с моего лица пряди волос, и я максимально отодвигаюсь к двери. Ремень больно впивается в грудь.

— Хорошо. На самом деле я разбудил тебя, чтобы трахнуть в машине, потому что с тех пор, как мы выехали из дома, я не могу поднять взгляд от твоих коленок. Устроит тебя такой ответ?

— Американо со сливками, но без сахара.

— Что?

— Кофе, говорю, буду.

— Никольская, я вообще-то серьезно.

— И еще сэндвич. С луком. Перекусить.

Хотя я бы с куда большим удовольствием перекусила Алексом. Жаль, что уголовный кодекс на этот счет выразился предельно ясно.

Сначала я думаю, что Крестовский продолжит издеваться, но он все же выходит из машины. Я выдыхаю, намереваюсь использовать передышку, чтобы успокоиться, но дверь с моей стороны тут же открывается.

— Идем, пройдешься.

Мне не хочется вылезать из уютного и прохладного салона на летнее пекло, но размять ноги не помешает. После сна в неудобной позе шея неприятно ноет.

Зря я поехала. Зря согласилась на эти шашлыки. Хотя выбора же не было, верно? Иначе Ленка бы не получила спонсорскую поддержку, ушла бы из спорта, оставив родителей с огромным кредитом. Небольшая цена за спасение маленькой девочки. Даже двух, учитывая, что я впервые в жизни чувствую себя нужной.

Пока мы идем (предположительно) к заправке, Алекс пытается взять меня за руку. Идти без поддержки страшно, трость осталась в машине, и я ощупываю пространство перед собой рукой, чтобы ненароком не влететь в дверь или заправочный автомат. И мне было бы проще, если бы Крестовский делал так же, как Макс: дал локоть, чтобы я могла держаться. Но он хочет иначе, и мне слегка страшно. Ненавижу его игры, самоуверенность.

Он думает, что это весело. Или не понимает, или прикидывается, что не понимает: для меня все это совсем не забавы.

— То, что мой брат согласился оставить дома охранника, не значит, что он не отправил Макса следом. И он не сидит сейчас где-нибудь в кустах, фотографируя тебя на горяченьком.

— Вот скажи мне, Настасья, — задумчиво произносит Алекс, — раз брат так тебя любит, почему сам не займется твоей реабилитацией?

— А почему он должен ею заниматься? У него бизнес и трое детей. Я не маленькая, чтобы со мной возились.

— Да, но твоему папаше, похоже, вообще плевать, что происходит с дочерью, раз он до сих пор не пришел ко мне с ружьем разбираться, с какого хрена я решил, будто имею право тебя трахать.

— Ты всегда такой грубый?

— Хорошо.

Он на пару секунд умолкает, затем откашливается и то-о-оненьким голоском произносит:

— Достопочтеннейшая леди, не соблаговолите ли удовлетворить мое любопытство и приоткрыть завесу тайны над отношением вашего всенепременно уважаемого папеньки к тому, что в народе именуют адюльтер?

— Адюльтер — это измена. Кто и кому изменяет?

— Я. Своим традициям. Обычно, когда я везу девушку за город, мы начинаем трахаться еще в машине.

— Вот и пригласил бы девушку. И трахался хоть в багажнике.

— Там неудобно, — слегка обиженно отвечает Алекс.

Я закусываю губу, пытаясь сдержать улыбку.

— И тебе было бы скучно все это время сидеть одной в машине.

— Дебил.

— Как вежливо. Ты сейчас совсем не напоминаешь девочку из приличной семьи.

— А ты — тренера, который работает в серьезном спортивном учреждении.

— На том и порешим. Купить тебе мороженое?

— Купи. — соглашаюсь я.

В такую жару хочется не мороженого, а жить в холодильнике с мороженым. Я жалею, что отрастила длинные волосы, даже собранные в хвост, они все равно мокрые.

Пока Крестовский расплачивается, я стою напротив кондиционера, наслаждаясь холодным воздухом. Стараюсь никуда не отходить, чтобы не посносить витрины и холодильники. Немного нервно. И тревожно. Я не люблю оставаться без трости, мобильника и Макса. Невольно вспоминается глупый и безрассудный побег, ощущения были похожие.

— Держи.

Алекс вкладывает мне в руку что-то холодное.

— Эскимо.

— Спасибо, — улыбаюсь я.

Иногда он может быть милым. Купить мне мороженку — это довольно мило и приятно. Об этом я думаю все время, что мы возвращаемся. Пока Крестовский заправляет машину, я разворачиваю мороженое и ем его как в детстве, когда сладости были запретным удовольствием. Обкусываю шоколад и медленно, дожидаясь, пока верхний слой подтает, облизываю пломбир.

Порой, в особенно жаркие дни, я тайком покупала и ела мороженое. А иногда его приносила Ксюха и мы, запершись в комнате, съедали одну крошечную креманку на двоих. Если бы Крестовский узнал, он бы убил.

Хлопает дверь машины, поворачивается ключ, мотор тихонько урчитНо машина почему-то не двигается с места. Судя по звукам, Крестовский просто сидит. А судя по ощущениям — смотрит. В упор, не отрываясь, и я даже могу вообразить его взгляд.

— Что? — спрашиваю я.

— Смотрю, — почему-то хрипло отзывается Крестовский.

— Что?

— Оближи эту штуку еще раз.

Сначала до меня не доходит, все же жить в абсолютной темноте порой невыносимо, неудобно и обидно. А потом озаряет: эскимо, купленное Крестовским… как бы так сказать… весьма неоднозначной формы, практически по Фрейду. Можно только представлять, как я выгляжу облизывая его. А что при этом думает Алекс, лучше даже и не пытаться вообразить.

Я чувствую, что начинаю злиться всерьез. И смущаться. А в такие моменты способность мыслить холодно и разумно мне отказывает. Брат говорил, спортивная злость, эмоции, которые позволяют зубами рвать программы и соперников, хорошая штука. Тогда, в пятнадцать, я была с ним совершенно согласна, а сейчас несколько пересмотрела позицию.

Прежде, чем Крестовский успеет ляпнуть еще что-нибудь провокационное, я выбрасываю мороженое в окно и демонстративным жестом отряхиваю руки.

— Ну и зря. Вкусное мороженое.

— Часто такое покупаешь, да? — не могу удержаться от издевки.

Машина выезжает на трассу. Ветер треплет волосы через открытое окно. Я подставляю ему лицо и пытаюсь вообразить дорогу. Как будто я вижу, как мы стремительно мчимся вперед, обгоняя простенькие легковушки. И кудрявые белые облака кочуют по небу, гонимые ветром.

— Как выглядит твой дом? — спрашиваю Крестовского.

— Что?

— Опиши его. Какой он?

— Большой. Даже не знаю, что тебе о нем рассказать. Дом как дом. Ваш не меньше.

— Просто опиши, что видишь, когда бываешь там. Для тебя все привычно, а я могу себе только представлять.

— Ладно. Сосновый бор, здоровый такой, взъезжаешь на дорогу к поселку — и по обе стороны сосны, вплотную к обочине. Главное не пропустить съезд, свернуть по указателю. Едешь прямо до КПП, прикладываешь карту-ключ — и тебя пропускают на территорию поселка. Проезжаешь администрацию, охрану, потом дом Серебровых, и следующий мой. Останавливаешься перед воротами, звонишь охране. Машины членов семьи пропускают без вопросов, другие машины досматривают. Въезжаешь в гараж, он у ворот, чтобы не таскать грязь и бензин на территорию дома. А потом идешь к дому по главной аллее, прямо среди сосен.

— Красиво, — улыбаюсь я. — А фонари есть?

— Да. Двойные, кованые. У дома небольшой фонтан, сейчас еще и склад детских самокатов, гироскутеров и прочей ерунды. Три скамейки. Чуть поодаль, уже среди леса, крытая беседка, мангальная зона и все такое. Там прикольные светильники висят прямо на деревьях. Как лампы накаливания, только размером с арбуз.

— А сам дом?

Крестовский долго молчит.

— Бля, Никольская, я не помню, какого он цвета и вообще как выглядит.

— Ты что, всю жизнь ходил в него, глядя под ноги?

— А я в нем почти не жил. До семнадцати лет я жил в родительском доме, еще когда был жив отец и братья не успели жениться.

— А потом?

— А потом… так. Пошел в армию, вернулся — мои уже переехали сюда, но я и года не прожил, уехал в город. По-моему, дом светло-коричневый. Я не знаю. Я посмотрю.

— Ладно. У тебя двое братьев?

— Да. Старших. Серегу ты знаешь, Игорь приедет вечером.

— А кто еще будет? Расскажи мне о гостях и как они выглядят. Будет некрасиво делать это за столом.

А еще я боюсь, что Алекса увлекут разговоры, и объяснять, что происходит, мне будет некому.

— Там будет много народу.

— Опиши близких.

— Окей. Игорь — самый старший. Он весь такой серьезный и пафосный, глава финансовой империи. Брюнет. Больше и не знаю, что о нем рассказать.

— Тоже плохо помнишь?

— Никольская, если ты не перестанешь меня доводить, я начну перечислять варианты использования твоего шустрого язычка. Опять покраснеешь, разнервничаешься. А может, даже заведешься, придется остановить машину, опоздаем на обед.

— Ладно-ладно, извини! — Я закатываю глаза. — Что там дальше? Сергея Олеговича я помню.

— Дальше у нас Аня. Шатенка, худющая и вся такая простая. Аня у нас золушка, она у нас появилась, когда вскрылось завещание отца. Там он показал парочку скелетов в шкафу и строго наказал Игорехе вытащить Калинину из жопы жизни. Так горничная из мотеля превратилась в миллионершу и вышла замуж за братика, простив ему все прегрешения отца. У Ани есть сестра, Крис. Крис воспитывалась с нами, в детстве родители… м-м-м… взяли ее на воспитание.

— Погоди, — я хмурюсь, — Крис это не Кристина Олеговна?

Кристина Крестовская часто работала вместе с Сергеем в «Элит». Если он уезжал в командировку, подменяла его, а в обычное время занималась пиаром, пресс-службой, представительством и так далее. Под руководством Кристины Крестовской проходили интервью, конференции. Она инструктировала нас перед этапами, на случай, если кто-нибудь из журналистов поймает нас в отсутствие тренера и замучает неудобными вопросами.

— Да, они с Серегой с детства друг друга любят и после смерти отца поженились. Длинная история. Тоже семейные скелеты.

— По вам хоть книги пиши, — хмыкаю я.

— И как бы ты назвала книгу обо мне?

— Тысяча и один способ быть придурком.

— Жестко.

— Зато был бы бестселлер.

Наконец мы въезжаем в поселок. Я слышу, как с негромким писком срабатывают автоматические ворота сначала одни, затем и вторые — уже открывающие путь к дому. Мое сердце начинает биться чаще, я нервничаю перед тем, как выйти из машины. Наедине с Крестовским, в замкнутом пространстве, я не чувствовала себя такой уязвимой.

Что я творю? Это огромный дом! Здесь можно потеряться, неудачно упасть, врезаться во что-то… а если я потеряю телефон?