Глава двенадцатая

Настасья

Дом полон тишины. Макс говорит, что света нет ни в одном из окон. Я стараюсь не шуметь, тихо-тихо проскальзываю внутрь и крадусь через гостиную. Совсем не хочется спать, я бы выпила чаю, но сначала должна снять обувь! Даже подъем по лестнице в туфлях представляется жуткой пыткой. Поэтому я опускаюсь на диван, чтобы разуться, и с визгом подскакиваю: на диване кто-то есть!

Тело бурчит что-то недовольное и ворочается, пока я прижимаю ладонь к испуганно бьющемуся в груди сердцу.

— Настя? — слышу голос Ксюши. — Ты почему так поздно? Я чуть было на уши всех не подняла, но догадалась позвонить Максу.

— Тренировка затянулась… а что…

— А, это твой братик встречался с Карениным и нажрался в дрова.

— И ты отселила его на диван?

— Я?! — в голосе Ксюхи возмущение. — Он сам на него упал. Не предлагаешь же ты тащить мне этого мамонта в пещеру? С утра дойдет. А ты чего, испугалась?

— Я на него села.

— Девчонки-и-и, — сонно рычит братик. — Ну дайте вы поспа-а-ать!

— Не знала, что они с Карениным такие друзья.

Хотя и слышала что-то, Глеб Каренин частенько мелькал в прессе, молодой, амбициозный и, по слухам, ужасно красивый. Я не успела взглянуть на этот бриллиант среди миллиардеров, а вот с Вовкой они вместе учились. И, когда брат бывал в России, неизменно виделись. Но как-то раньше не напивались до такого состояния…

— А, у Глеба мальчишник.

— Девочки-и-и…

— Идем на кухню, пожуем что-нибудь, — сдается Ксюша. — Расскажешь, как прошла тренировка.

— Крестовский предложил ехать к ним на шашлыки на выходных…

— ДЕВКИ, НУ ЗА ЧТО?! — раненым медведем воет Вова и, хихикая, мы все же уходим на кухню.

С Ксюхой приятно пить чай, болтать и молчать. Я с тоской думаю о том, что она и дети скоро уедут. А еще с удивлением понимаю, что до сих пор у меня не было времени, чтобы с ними как следует погулять. Так странно… обычно я изнемогаю от скуки и судорожно пытаюсь придумать, чем занять дни, а теперь они расписаны по минутам. С утра мне нужно съездить на маникюр и укоротить ногти. Крестовский еще не знает, но я хочу восстановить заклон или бильман, а я всегда ненавидела хвататься за лезвия, имея длинные ногти.

Потом нужно созвониться с родителями Лены, а потом я обещала провести с ней перерыв и обсудить перспективы. Если они согласятся, конечно, на договор. Алекс еще не знает, и мне заранее страшно. Что он сделает, когда обо всем станет известно? И если я все же ошибаюсь и, едва станет ясно, что к спонсорству Азаровой приложила руку я, он тут же выгонит ее на улицу? Смогу ли я найти для нее тренера, который приведет к результатам?

— Опять задумалась? — спрашивает Ксюша. — И что это за тренировки такие, что приезжаешь глубокой ночью?

— До шоу всего ничего. Нужно быстро учить номер.

— И как дела? Как оно, работать с Крестовским?

— Стало проще, когда я перестала быть его ученицей. Хотя бы можно послать его в задницу.

Ксюша смеется, ставит передо мной чашку горячего чая и разогретые в духовке сэндвичи. Только тогда я понимаю, как голодна! Вгрызаюсь в подсушенный хлеб, наслаждаюсь вкусом расплавленной моцареллы и печеных томатов.

— Так что там с шашлыками? Я не ослышалась? Тренер ведет тебя к себе домой? Это вообще нормально? В Лондоне его бы уже посадили.

— Эй, мне почти двадцать!

Ксюха хихикает:

— А что, на шашлыки ввели возрастное ограничение?

И я чувствую, как краснею с ног до самого кончика носа.

— Неважно. Я не поеду.

— Почему?

— Это неуместно. Мы не друзья, чтобы я ездила к его семье на шашлыки. Алекс делает это, чтобы спасти свою репутацию. Запутать прессу, увести обсуждения в сторону от клуба. Чтобы все гудели на тему того, что я провела вечер с его семьей и друзьями. Не хочу быть экспонатом на выставке.

— Ты драматизируешь. То есть, конечно, у Крестовского могут быть тысячи мотивов, но зачем отказывать себе в приятностях? У них большая семья, куча друзей, молодежи. Серебровы те же наверняка будут. Почему не потусить денек в крутой компании?

Как ей объяснить? Как правило это компания тусит, а я сижу и стараюсь есть из своей тарелки. Все шумные сборища проходят по одному сценарию: при моем появлении сначала все ощущают неловкость, потом оберегают меня от малейшего дуновения ветерка, а потом перестают замечать. И я погружаюсь в себя, а когда возвращаюсь в реальность, тусовка уже заканчивается.

В присутствии Крестовского это будет совсем невыносимо.

— Насть, если не хочешь — не езжай. Но только если именно нет желания. А вот если хочешь, но боишься, стесняешься или нервничаешь — то попробуй. В конце концов, мы всегда можем забрать тебя по первому звонку. Думаю, твой брат закончил с возлияниями и снова превращается в привычного Вову.

— Я же на него села. Он может и отомстить.

Мы смеемся, а потом пьем по второй чашке, только уже со слойками, которые Ксюха поглощает тоннами, когда приезжает в Россию. Это одна из самых странных ее привычек. Когда они в Англии, мы почти не берем сдобу, папа предпочитает горький шоколад, экономка печет вафли и панкейки, а мне плевать, как выглядит завтрак, я все равно его не вижу.

Но в компании Ксюхи копеечные слойки со сгущенкой кажутся невероятным лакомством. Я с наслаждением прихлебываю чай и размышляю над ее словами. Ехать? Добровольно очутиться на территории Крестовского? И все ради того, чтобы развлечься? Но если вычеркнуть из уравнения Алекса, я готова вприпрыжку нестись в комнату, чтобы уже сейчас выбирать наряд на выходные. Я безумно давно не была на пикниках.

— Он сказал реанимировать инстаграм, — вдруг говорю я.

— Зачем?

— Для шоу. Для рекламы. Для вложения в будущее. Сказал, что я могу заработать на себе.

— Да уж, в стиле Крестовского.

— Я не хочу зарабатывать на зрении.

— Настюшка, — голос у Ксюхи грустный, — ну что ты зациклилась на зрении? Это, что ли, единственное твое качество? А талант? А фигура? А волосы? А красотища невозможная? А чувство юмора? И не воспринимай это как заработок на недостатке. Тебе что, денег не хватает? Суть в том, что ты не отличаешься от обычных девушек. То есть, отличаешься, конечно, но не являешься хуже них. Хочешь вести инстаграм — веди, не хочешь — не веди.

— Хочу, — вздыхаю я.

— Тогда давай начнем.

Ксюша берет мой смартфон и что-то в нем делает, наверное, устанавливает инсту. А я размышляю над тем, как буду его вести. Софт в телефоне адаптирован для слепых, а Макс поможет сделать фото, но… как вообще можно вести инстаграм, не видя его? Хотя я часто слушаю блогеров и ничуть не страдаю от отсутствия визуальной картинки, но самой делать фото и видео?

— Так, аккаунт у тебя есть.

— Что там? Расскажи, — прошу я.

Ксюха сомневается, воспоминания о прошлой жизни всегда давались мне нелегко. Но в итоге сдается:

— Последнее фото с прогулки по Москве. О… я помню, это тогда вы с Вовкой завернули в кофейню, да?

— Да. А ты была на свидании с врачом. И братик психовал всю дорогу. Хорошее было время.

— Давай что-нибудь выложим?

— А что?

— Ну а вот хотя бы тебя за столом. С чашкой чая.

— И крошками от сожранных булок?

— Да, и подпишем: «тот момент, когда…»

— … можно есть булочки ночью! — подхватываю я.

— Так, возьми чашечку. Сделай загадочное лицо. Ага, класс…

Раздается звук камеры, а потом Ксюха выкладывает ее в мой инстаграм.

— Надо хештеги. Так, #фигурноекатание…

— Ксюш, я же не фигуристка…

— Здрасьте, а кто ты?! Даже если ты не соревнуешься, ты все равно фигуристка. Участвуешь в шоу, победительница всяких соревнований… да и вообще, мы должны собрать твою аудиторию. Для этого пост должны увидеть.

— Откуда ты все это знаешь? Я думала, ты не любишь инстаграм.

— У меня ребенку десять лет. Я обязана если не любить, то хотя бы понимать инстаграм, иначе завтра он случайно протранслирует в прямой эфир, как твой брат спит на диване прямо в куртке и ботинках. Так, что еще… всякая попса, #мысливечером и еще нужно #АнастасияНикольская. Ну, вот… ого.

Ее тон меняется.

— Что такое? — с беспокойством спрашиваю я.

— Здесь по твоему хештегу много постов. Все недавние… ого, круто.

Кухня наполняется знакомыми звуками и Ксюша еще не успевает рассказать, что видит на экране, а я уже знаю, что попало в сеть. Одной части меня ужасно стыдно, хочется спрятаться и никогда больше не показываться людям. А другая радуется, что засняли лишь как я повторяю дорожку старой программы на пустом льду. В сети могло оказаться и видео наших с Алексом разговоров… и тогда мне бы пришлось уехать в лес. На вечные шашлыки, подальше от гнева отца и взбешенного Крестовского.

Хотя кто сказал, что он не выйдет из себя и сейчас?

Алекс

Я думаю только о том, как бы снова затащить Никольскую в постель.

А должен — о работе, о шоу, открытых прокатах, программах, костюмах. Обо всем, кроме того, что вертится в голове.

Нельзя звать ее на выходные. Нельзя. Даже с благой целью засветить для прессы, мол, вот какие мы дружные, несмотря на интервью, вместе бухаем на даче. Да и вообще все интервью — грамотный пиар-ход, ведь на скандалах можно заработать больше. Да-да, дорогие журналисты, пишите свои догадки в своих газетенках.

Хотя я и так знаю, что это будут за догадки. С той же вероятностью я могу стать не просто сволочным циничным тренером с кошельком вместо методики воспитания чемпионов, а сволочным циничным тренером, трахнувшим ученицу. Слепую ученицу, которая младше на десять лет.

— Алекс, я сейчас буду орать, — предупреждает Серега, входя в кабинет.

— Это было всего один раз.

— Что?

— Ты же о Никольской?

— Да, о ней.

В общем-то, глупо было думать, что никто не узнает. Уж точно не Серега, который всю жизнь прикидывается тупым, но на деле прекрасно разбирается во всем, что происходит вокруг, ибо в свое время сам хорошо научился скрываться и врать.

— И что мне с того, что это было один раз? Ты бы хоть предупреждал!

— Тебя?

— А кого еще?! Я твой начальник! Брат! Ну серьезно, я что должен на звонки журналистов отвечать? Между прочим, Богдан из «Спорт-аналитик» — наш вип-клиент. И я никогда не отказываю ему в комментарии.

Я кашляю, подавившись чаем.

— Прости? «Спорт-аналитик» спрашивал тебя обо мне и Никольской? И ты дал комментарий?!

— Я мычал в трубку, как идиот, ведь вы не удосужились предупредить меня! Алекс, я серьезно, а можно в следующий раз сначала мне видео показывать?

— Чего, бля?! — тут я понимаю, что ничего не понимаю. — Серый, ты сейчас о чем?

— А ты? — с подозрением смотрит брат.

— Мы потрахались. Один раз. Причем здесь комментарий прессе, тебя что, пресса спрашивала о моих любовницах?

— Ты переспал с Настасьей? Так, стоп… черт… Алекс! Я о видео, которое гуляет в сети!

— На котором я переспал с Настасьей?

Мы оба смотрим друг на друга, как дебилы, а потом ржем, окончательно запутавшись. Затем я смотрю видео и чувствую, как злость и раздражение поднимаются волной, сметающей все на своем пути.

Основная причина раздражения в том, что этот сопляк заставил девчонку выйти на лед в отсутствие тренера, снимал видео без моего разрешения, а потом еще и выложил его в сеть. А еще очень бесит то, что я не могу оторваться от экрана. Жадно всматриваюсь в изящную фигурку, скользящую по льду, и даже не различаю элементы дорожки. Просто смотрю и чувствую, как желание еще раз заполучить Никольскую в свою постель не просто крепнет, оно уже причиняет вполне физическую боль.

— Судя по твоему лицу, снимал и выкладывал — не ты.

— За кого ты меня принимаешь? И в мыслях не было. Я вообще запрещаю ей прокатывать дорожки пока что.

— Тогда откуда ролик?

— От верблюда. С которым ты заключил контракт на съемки подготовки к шоу. Он трется возле Никольской. Хайпожор хренов. Вызови его, побеседуем.

— А он здесь. Снимает в костюмерной и берет интервью у Гавриловой.

— Вот и пошли, поищем.

Сейчас я спущу с этого поганца шкуру. А потом навсегда отобью желание крутиться рядом с клубом, шоу и Никольской. А если выведет еще сильнее, остаток жизни будет снимать выпускные в провинциальных детских садах.

Чувствуя, что дело пахнет жареным, Серега не отстает от меня. А жаль, наедине с этим Никитой я бы поговорил душевнее. Мы находим его в зале для ОФП, беседующим со Светкой. Та под взглядом бездушной камеры буквально млеет и нарочито эротично растягивается, задирая ноги в мыслимые и немыслимые позиции.

— Кыш, — командую Гавриловой.

Она недовольно дует губы, но ослушаться не решается. Только беспомощно смотрит на Серегу и, когда тот кивает, бесшумно выскальзывает в коридор. А вот парень щерится, как мерзкая мелкая чихуя-хуя, завидевшая добермана. Того и гляди начнет тявкать мерзким голосом.

И почему при виде этого Никиты внутри меня что-то напрягается? Как будто ждет подвоха.

— Ну что, побеседуем? — мрачно интересуюсь я.

— О том, что вы постоянно мешаете мне работать? Пожалуй. Сергей Олегович, я не понимаю, какие именно правила нарушаю. Ваш… м-м-м… сотрудник все время мешает мне выполнять мою работу. Вы хотите хороший ролик? Как прикажете снять его, если ваш тренер не пускает оператора? Что, мне и главную артистку шоу уже нельзя снимать?

— Главную артистку — можно, — соглашаюсь я. — Снимай хоть за двести баксов за ночь.

— Алекс! — качает головой Серый.

— А вот записывать видео на катке, когда там находится слепая девушка без моего разрешения и без присмотра тренера — нельзя. Какого хрена ты это сделал?

Он смотрит мне прямо в глаза, и во взгляде чудится что-то странное и знакомое. Я не могу понять, что именно, но всей душой чувствую, что должен, что это очень важно. Я совершенно точно вижу этого парня в первый раз, но почему такое чувство?

— А это уже наше с Настей дело. Не лезьте в наши отношения.

— Ваши они за забором, сукин ты сын, а на моем катке все, что ни происходит, происходит с моего одобрения, ясно тебе?!

— Иди. К. Черту. Крестовский. — Парень начинает сворачивать камеру. — Ты охренел и зажрался. Настя не твоя собственность. Она делает то, что хочет и выкладывает в интернет то, что хочет. Не тебе, мрази, ей указывать. Ты из нее инвалида сделал.

Серега не успевает среагировать: мой кулак врезается в челюсть этого Никиты, и он отлетает на маты.

— Поговори мне тут, упыреныш, я из тебя самого инвалида сделаю. А еще посажу нахрен за то, что ты свою обожаемую Настю вчера на льду запер. Как думаешь, сколько дадут? Год условно? Так я занесу, кому надо, в колонию отъедешь.

Скотина смеется и вытирает с разбитой губы кровь. Поднимается, не сводя с меня взгляда. Каждая клеточка моего тела в напряжении: я готов ответить на любой удар. Но гаденыш знает, что против меня ему не выстоять. Трус.

— Заносите, кому хотите, Крестовский, мне плевать. Вы знаете, что я прав. Из-за вас рухнуло множество судеб детей. Когда-нибудь вы осознаете это в полной мере. Что касается вчерашнего, то в душе не ебу, о чем вы. Спросите вашу приму. Она вчера весь вечер у арены вилась, все подсматривала, что вы там делаете с Настей. Может, вы не заметили бревна в глазу, выискивая в чужих соринки, а, Александр Олегович?

С этими словами он убирает штатив и камеру в кофр, и быстро направляется к выходу. Я могу остановить его, но не собираюсь тратить время.

— Алекс, нахрена вот ты лезешь? — обреченно вздыхает брат. — И почему не рассказал, что вчера Настасью кто-то запер? Ты смотрел камеры?

— Собирался как раз. Я был уверен, что это он.

Легче не стало, я все еще чувствую, что готов кого-то убить. Хотя согласен и на секс. Но шансы на него еще меньше, чем на убийство, потому что секс с абстрактной девицей не слишком тяжелых нравов меня не устроит, а секс с той, которую хочу, не светит. Если не сумею уломать ее на шашлыки за городом.

— Ты меня слушаешь? Сашка!

Я вздрагиваю, возвращаясь в реальность. Слова «секс» и «Никольская» в одной мысли приводят к цепочке откровенных фантазий. Я помню каждый миллиметр ее тела, розовые набухшие соски, приоткрытые в стоне губы. Широко распахнутые, смотрящие в одну точку, безумно глубокие глаза. Растрепанные, разметавшиеся на подушке волосы. Запах, ощущение проникновения в ее тело, ее оргазм, волной прокатывающийся и по моему телу тоже.

— Да блядь, Крестовский! В каком часу, я спрашиваю, это было?! Мне с тобой весь день сидеть?!

— В девять. Точнее, тренировка должна была начаться в девять. Я пришел, увидел этого паршивца, потом пошел к тебе разбираться. Меня не было минут десять, за это время сученыш как раз успел снять видео. Потом минут двадцать мы тренировались, поскандалили и обнаружили, что двери заперты. Дальше ждали обход охранника.

— Значит, смотрим период с девяти до десяти.

Серега отматывает записи с камер на нужное время. У нас не стоят камеры в залах, где ставят программы, слишком высока цена слива. Конкуренция в фигурке сумасшедшая, а желающих похайпиться на скандале или жареной новости — каждый второй. В этом плане на брата можно положиться. Однажды сливший неположенные кадры в сеть Никита больше не переступит порог «Элит» даже в качестве посетителя. Только бы еще убедить Настасью, что она связалась с полным мудаком.

Но вот в коридоре, ближайшем к катку, камера есть, и если кто-то подходил к дверям, она его засекла.

На экране я вижу себя, выходящего с арены. Затем возвращающегося обратно. Потом несколько минут на перемотке. По коридору проносится злой, как черт, Никита с сумкой.

— А если он запер нас в тот же момент, когда вышел? — предполагаю я. — Мы бы не услышали.

Мы были слишком заняты друг другом. И еще я смотрел на ее губы.

— Все возможно. В любом случае, он больше не появится… Ого. Да ты посмотри, кто здесь.

Я ожидаю увидеть кого угодно: Никиту, несущегося вершить месть, ревнивую звезду шоу Свету Гаврилову, которая ненавидит Никольскую и заодно меня за отказ. Но никак не Надю. Она проходит по коридору, распрямив плечи, полная решимости. И через несколько минут уходит обратно. Уже сжавшись в один рыжий комок злости и обиды. Сжимая что-то в руке.

— У Нади были ключи, — резюмирую я.

— Она уволилась. Я думал, по соглашению сторон.

— Я ее бросил. Она знала, что из-за Никольской.

— Алекс-Алекс, — вздыхает Серега. — Почему она? Почему из всех баб именно Никольская? Ну что ты, не мог выбрать себе кого-то менее… не знаю… скандального?

— Я никого не выбирал.

— Угу, а «плюс один» для тебя, о котором Анька рассказала Крис, это, конечно, твое самомнение. Ты больше не можешь носить его в себе, поэтому таскаешь рядом, так?

— Так. Вот видишь, ты и сам все понимаешь.

— Ее отец, если узнает, закатает тебя в асфальт.

— Ну давай, побудь как Анька с Крис и расскажи все Никольскому старшему, — закатываю глаза. — Девке двадцать. Она сама решает, с кем хочет спать.

— А она решила?

На этот вопрос я отвечать не хочу. Мне надо вернуться к себе, чтобы понять, что делать дальше. Что-то подсказывает, что стычка с непонятным незнакомым-знакомым Никитой и неприятная новость о Наде — не последние сюрпризы этого дня.

И черт подери, как же я оказываюсь прав!

Что же делать с Надей? Сучку надо наказать. За то, что влезла в клуб, повела себя как конченая мразь, подвергла опасности здоровье Никольской. Да и вообще вдруг решила, что вправе мстить за то, что ее, видите ли, бросили. Ни дать ни взять английская принцесса.

Блядь. Как можно жить с хлебушком в голове? Бросил тебя мужик. Рявкни на него. Козлом назови. Набухайся с подружками, съезди в клуб, сними нового и трахайся всю ночь назло козлу, чтоб у него только на косых вставало. Гадить зачем? Вот все эти разрисованные гвоздем машины, запертые двери, подброшенные дохлые кошки — это они в каком-то блядском бабском журнале вычитывают?

Для таких, как Надя, у нас есть службе безопасности, которая за любую угрозу свернет в бараний рог и навсегда отобьет охоту необдуманных поступков. Но мне хочется как следует обдумать ответочку. Жестить не хочется, напугать Надьку проще всего, только что этой дурре взбредет потом в голову? А вот как проучить, чтобы отбить желание подвергать других людей опасности, я пока не знаю.

— Александр Олегович? Можно? — в кабинет сначала стучит, а потом заглядывает Азарова.

— Можно. Заходи. Чего хотела?

— Георгий Иванович сказал, чтобы я вам вот это показала.

Робко улыбается и протягивает свой смартфон. На превью к видео наша ледовая арена. Толпа девчонок в черных тренировочных костюмах, Гаврилова в ярко-оранжевом платье репетирует дорожку. Обычное тренировочное утро, которое я пропустил из-за разборок с запертым катком.

Потом видео начинается, и я вижу знакомый заход Азаровой на аксель. Опыт не пропьешь, хотя порой я стараюсь, поэтому уже знаю, что увижу. Вот это чувство гордости за ребенка — одна из причин, по которой я все еще работаю. Когда ты давишь, сквозь слезы, ненависть, обиды, давишь и давишь, а потом он делает и улыбается тебе, счастливый донельзя.

Чистейший тройной аксель с изящным выездом. Как по учебнику. Высоко, пролетно, без недокрутов.

— Молодец. Стабильно выезжаешь?

— Ну… — Ленка смешно морщится. — Два из трех.

— К шоу надо три из трех. Потом этапы.

— Отработаем. Александр Олегович… тут еще… дизайнер дала эскизы платьев на утверждение тренеру. И хочет с вами встретиться, спрашивает, когда подойти.

— Так, и кто у нас дизайнер?

А у девчонки верная тактика. Мне нравится ее аксель, я рад, что она его прыгнула, а значит, шанс, что махну рукой на выбранного бюджетного дизайнера весьма высок. Какая разница, что за тряпка на спортсменке, если она прыгает, как богиня фигурки? Хотя нет, разница все же есть, и если Анька созреет на спонсорство, я…

Открываю от удивления рот.

— Дмитриева? Серьезно? Лана Дмитриева? Ты была у нее?

— Да. Марина сказала, она одна из ваших любимых портних.

Да, но она, блядь, стоит как крыло от самолета.

— Лена, откуда деньги?

— Я…

— Ле-е-ен. Откуда деньги на Дмитриеву?

— Настасья помогла.

Да твою же мать, опять Настасья.

— Лен…

— Ну что мне делать? — чуть не плачет. — Я хочу кататься! Настасья предложила спонсорство, родители прочитали договор…

— Так, погоди-ка. Что Настасья предложила?

— Оплатить платье и постановку. А если я успешно выступлю, то по договору будет оплачивать тренировки и перелеты с проживанием.

— Потрясающе.

Это не день. Это пиздец какой-то.

— Ладно, иди, тренируйся.

— А вы…

Не решается задать вопросы, которые вертятся в головке, но испугалась. Ну, правильно девочка испугалась. Правда, не та. Та, которая должна испугаться, сейчас пожинает плоды нежданно свалившейся славы.

Я смотрю на видео раз за разом, вплоть до того момента, когда наступает пора идти и тренировать эту маленькую стервозину. С самого утра я пытался успокоиться, но на ее беду так и не сумел. Никольская уже стоит, обутая, готовая к выходу на лед, когда я подхожу.

— Ну, здравствуй, звезда рунета.

Мне кажется, или она краснеет?

— Знаешь, что твой дружочек слил тебя в инет?

— Да. Я ему звонила.

— Все еще продолжаешь защищать этого Никиту?

— Никого я не защищаю. Мы будем тренироваться или нет?

— Будем. Только сначала побеседуем о том, что ты снова влезла в мои дела. Настя-Настя. Ничему-то тебя жизнь не учит. Ты думаешь, я позволю тебе приложить руку к карьере Азаровой?

Она нервно облизывает губы, на миг отключая мне мозг. Слепая девчонка даже не подозревает, что не до конца застегнула толстовку и в вырезе виднеется аппетитная грудь, сжатая и приподнятая спортивной майкой. Мне кажется, еще чуть-чуть и начнут трястись от нетерпения руки. Даже смешно, насколько может клинить от обычной, в общем-то, девки.

— Что плохого в том, что я помогаю Лене? Она талантлива, она заслуживает поддержки.

— Откуда тебе знать, что она талантлива?

— Господи, хоть у одного человека в моем окружении есть чувство такта?! Я инвалид по зрению, а не по развитию! Хватит мне напоминать, что я не вижу!

— Я не стебусь над тобой, а пытаюсь понять, какие мотивы толкнули тебя на помощь незнакомой спортсменке, катания которой ты не видела, но почему-то с пеной у рта доказываешь, что она талантливая.

Никольская упрямо молчит, сложив руки на груди, и мне смешно. Маленькая влюбленная дурочка, она все делает мне наперекор и этим одновременно и бесит и заводит.

— Я сама решаю, кому помогать.

— Ты тратишь отцовские деньги на хуйню.

— Он мне их отдал. С благословением именно на это и потратить. А ты чего беспокоишься о папиных деньгах? Тебе-то при любом раскладе больше не дадут. Ты же не мой тренер.

— Конечно, нет. Я твой любовник.

Она нервно смеется.

— Вот уж извольте! Одна ночь ничего не решает.

— Одна? А, ты из тех, кто цыплят по осени считает? Тоже верно.

— Ты невыносим!

— Ты так-то тоже не подарок, Настенька.

— Нравится тебе или нет, я буду помогать Лене! И решать, принимать ли мою помощь, ее родителям!

— Точно. А решать, будет ли она здесь тренироваться — мне. И с твоими деньгами она не будет. Мне не нужны посредники.

— Нет! — Настя испуганно качает головой. — Ты не можешь ее выгнать! Ты же… ты же тренер! А как же спортивный принцип?! А талант? Нельзя наказывать ее из-за меня! Лена заслужила кататься, заслужила платья, программу! Я не лезу в твою работу, я просто оплачиваю ей подготовку, это что, преступление?!

— Это лишние люди, задействованные в тренировочном процессе. Люди, которые влияют на ребенка, которого я готовлю к соревнованиям.

— Я не буду на нее влиять!

— Слабо верится.

— Я слова ни скажу! Пожалуйста! Ну, пожалуйста, позволь мне оплатить ее платье и программу! Дай ей шанс!

— Хорошо, — медленно говорю я. — Никакого общения с прессой и разглашения финансовых вопросов. Никакого личного мнения в вопросах подготовки. Только подпись на платежке и белый платочек вслед самолету, везущему Азарову на соревнования. Ты — не член тренерского штаба и не советник фигуристки, ты просто кошелек на ножках, которому всралось заниматься благотворительностью. Ты занимаешься ФИНАНСОВЫМИ вопросами Азаровой, не высказывая своего ценного мнения относительно моих методов, тренерских решений, хореографических находок и прочего-прочего-прочего. И отдельно: ты не ведешь задушевные беседы с Азаровой обо мне и о себе. В любом контексте, будь то педагогическая мудрость или сексуальная раскрепощенность. Уяснила?

— Если бы было можно, я бы ударила тебя коньком.

— Мне писать служебку на разрыв договора с Азаровыми?

На миг мне кажется — сдастся. Оставит в покое Лену, уйдет из клуба, из моей жизни, сломается и забьет на все. И вдруг понимаю, что не хочу. Хочу, чтобы она продолжала упрямо стоять, сложив на груди руки, кусать губы, дуться и стоять на своем. Хочу, чтобы у Азаровой была Настя-из-будущего, которая знает, к чему приводят разбитые мечты. Которая объяснит ей, что однажды мир перевернется и главное не разбиться вместе с ним.

— Я все поняла. Только финансы.

— И шашлыки.

— Что?

— Ты поедешь со мной в выходные.

— Ты… ты… — от возмущения Настасья задыхается, не может сказать ни слова.

— Давай на лед, времени осталось мало, — усмехаюсь я.

Итого: гаденыш Никита пропал с горизонта, у Азаровой есть деньги на платье и постановку, у Никольской — новое занятие, а у меня выходные с шашлыками, шумной компанией, собаками, детьми и Настасьей. Правда, она пока еще не согласилась поехать с ночевкой. Но мне кажется, я смогу ее уговорить.

Надо признать: вторая половина дня оказывается куда лучше первой. Если так будет всегда, то некоторое количество дерьма в жизни я готов и потерпеть.