Глава одиннадцатая
Алекс
В моей жизни нет места ни сожалениям, ни запоздалому самобичеванию. Что толку рассуждать «зачем» и «что бы было», если сделанное никак не исправить. Да и не хочется, положа руку на сердце. Если бы я терзался сомнениями каждый раз, то сошел бы с ума. При каждом проигрыше ученика бы мучился идиотскими вопросами типа «А все ли я сделал для ее победы?».
Нет, намного проще ни жалеть, ни представлять, как было бы, если бы…
Даже в случае с Никольской. Наверное, не стоило к ней прикасаться. До сих пор ученицы, даже бывшие таковыми много лет назад, были категоричным «табу». А надо же, сорвало крышу и принципы куда-то подевались.
Но девчонка была хороша. Хороша настолько, что я напрочь забыл и о том, что Настасья слепая, и о том, что я у нее первый. Если бы она не попросила, я бы не выпустил ее из постели весь следующий день. Но, к счастью, испуг в голосе отрезвил. Хотя не слишком-то надолго. До сих пор, стоит чуть отпустить контроль и вызвать хоть малейшее воспоминание о ночи, в голове встают картинки. Широко разведенные стройные ноги, небольшая упругая грудь с розовыми затвердевшими сосками, которые так и тянет втянуть в рот. Закрытые глазки с подрагивающими ресницами.
Охрененная девка.
Уже потом, когда они уехали, я задумчиво бродил по квартире и размышлял, как быть дальше. В мои планы не входили отношения, тем более со слепой бывшей ученицей. Но отказаться от нее совсем, кажется, выше моих сил.
А потом взгляд упал на полочку в ванной. Я наклонился над раковиной, чтобы умыться, и зацепился за коробку презервативов, валяющихся перед зеркалом.
Блядь.
Слов других не осталось, а мозгов, кажется, и вовсе не было. Как?! Ну как, блядь, можно было забыть о предохранении?! Как можно было забыть, кто передо мной… черт, подо мной! Не опытная шлюха, не Надя, бравшая заботу о предохранении, на себя, а невинная девчонка, ни разу в жизни до меня не целовавшаяся!
Потом были две рюмки коньяка, дикий, ни с чем не сравнимый, порыв дозвониться Никольской. Только я не знал, что скажу. Отправлю ее в аптеку? Это не получится скрыть от ее отца. Привезу таблетки сам? От этой мысли затошнило. Это же не витамины, мать ее!
Похоже, я заварил кашу, расхлебывать которую будет непросто, если вообще возможно. Настасья может оказаться беременна… черт. Мне не нужны дети. Мне не нужна Никольская.
Но при этом я не хочу гнать ее на аборт и отпускать от себя.
Интересная задачка. И как ее теперь решать?
Однозначно надо как-то дождаться определенности. И по факту думать, что делать с последствиями собственной беспечности. Ребенок… так странно думать даже о вероятности этого. Уж кем-кем, а отцом я себя точно не представляю. А если и представляю, то сразу ежусь и стараюсь думать о чем-то другом.
Определенность.
Звонок мобильника вытаскивает из омута невеселых мыслей. Звонит брат, и я, кажется, знаю, по какому вопросу.
— Занят? Когда на работе будешь?
— Серый, я сегодня пропущу. Башка трещит. Всю ночь катался по городу в поисках нашей ледяной принцессы.
Вру. И даже не стыжусь, потому что действительно устал. Жаркая ночка с переходом в мучительное утро лишила остатка сил.
— Ладно, спи. Только скажи мне вот что. Никольский звонил. Мы с ним сошлись на том, что скандалы никому не нужны. Предлагает отослать Настасью в Лондон, подальше от шумихи. У нее там брат и племянники, девочка будет при деле. Если мы не будем выставлять претензии, улетит завтра.
— Нет, — неожиданно резко отрезаю я.
Серега, кажется, удивляется.
— Прости?
— Нет. Она уедет, а нам расхлебывать? Говорить не перестанут и дерьмом в нас кидаться тоже.
— Твои варианты какие? Фарш невозможно провернуть назад. Ошиблась девка, обиделась, что теперь, убить ее? И так вон напугали беднягу, чуть не сбежала.
— Да наплюй на нее, у Никольской есть папочка и куча психиатров на поводке. Я думаю об «Элит». Нам нужно восстанавливать репутацию, потому что в сети форменный пиздец. Инсту я даже не открывал, туда страшно смотреть. И еще у нас есть петиция на change.org за отстранение частных клубов от сборной. Типа, мы лишаем простых детей шанса на медали и вообще проплачиваем победы. Короче, хрен отмоешься.
— Я все это видел, Алекс, но сделать ничего не могу. Цензуры у нас нет, а жаловаться на каждого, кто пишет гадости — можно всю жизнь угрохать.
И тут мне в голову приходит идея. Безумная, сумасшедшая, но… решающая почти все мои проблемы.
— Есть вариант. Смотри, на шоу осенью будут выступать все, включая Гаврилову, так?
— Ну.
— Так пусть Никольская выступит. Такой пиар-ход. Слепая девушка, давшая скандальное интервью, поздравляет школу с юбилеем, дарит проникновенный номер, публично мирится с тренером и заодно рекламирует спонсора. М?
— Алекс, она слепая. Какой, в задницу, проникновенный номер?
Это он зря. Слова «в задницу» и «проникновенный» в одном предложении в контексте Настасьи — не то, что мне полезно сейчас слышать.
— Я поставлю ей номер с учетом слепоты. Ничего сложного, простенькую дорожку, изящные взмахи руками. Никаких прыжков или опасных вращений. Ей и не надо круто кататься, она привлечет внимание тупо присутствием. Зато прикинь инфоповод. Домохозяйки обрыдаются. Можно еще знаешь, разыграть что-нибудь такое. Ну типа я смотрю на ее выступление и кидаю игрушку. Все рыдают, Никольская кланяется, а потом мы фоткаемся на фоне логотипа клуба и пишем пост в инстаграме. «Несмотря на разногласия, мы все еще часть жизни друг друга. Каждый спортсмен — наша история. Гордость за них не измерить деньгами».
— Вот уж не знал, что в тебе спят таланты пиарщика, — усмехается брат. — Ладно, идея хорошая, предложу Никольскому. Настасье тоже будет полезно. И с нами помириться, и выступить на льду.
— Скажи им, что со следующей недели начнем тренироваться. Пять раз в неделю в девять вечера, по будням.
— А не лишку?
— А она шибко занята? Если не хотим размазать деваху по бортику, пусть приходит и тренируется. Да не бойся, не съем.
— Как знаешь. Ты точно сегодня не явишься?
— Точно.
Я не смогу смотреть в глаза Никольскому после того, что ночью делал с его девчонкой.
Зато все проблемы решены одним махом. Репутация «Элит» придет в норму, юбилейное шоу обзаведется необычным номером (слепой фигуристки, по-моему, до сих пор в мире не было), а Настасья Никольская останется рядом со мной до тех пор, пока не станет ясно, имеет ли наша ночь последствия.
Только бы не сорваться и не прикоснуться к ней снова.
Мобильник снова трезвонит. Мне не хочется отвечать, но он все надрывается и надрывается, и приходится взглянуть на экран. Не знаю, что я хотел там увидеть. Никольскую? Это сильно вряд ли.
— Привет, — слышу знакомый голос и чувствую не то разочарование, не то облегчение. — Занят?
— Нет. Дома, говори.
— Дома? — Аня удивляется. — А что, спортивные сборные в стране уже распустили?
— Молись, чтобы это не случилось, а не то мне придется жить у вас с братиком на иждивении.
Она смеется, а мне интересно, с чего вдруг жена брата решила позвонить с утра пораньше.
— Я догадываюсь, какой будет ответ, но обещала Вике, что спрошу. Не хочешь присоединиться на выходных к шашлыкам?
Черт, ненавижу семейные собрания. И шашлыки дома не особенно люблю. Вообще загородная жизнь порядком надоела, и с куда большим удовольствием я бы сходил пострелять или покататься на картах. С другой стороны, давно не видел мелких. И уж дети-то точно не виноваты, что у меня кризис среднего возраста вдруг нагрянул.
— Напомни мне, кто такая Вика и почему она приглашает меня в гости к тебе?
— Моя подруга, мы вместе учились. Эффектная блондинка, не замужем, финансовый аналитик.
— А, это которая с сиськами.
Я буквально слышу, как Аня закатывает глаза.
— Да, она самая.
— Ладно. Я приду. Но вряд ли твоей Вике это понравится.
— Почему?
— Возможно… приду не один.
— Ого. Я ее знаю?
— Вряд ли.
Я ее сам, по ходу, не знаю.
Зачем ляпнул? Приглашать Никольскую на шашлыки — безумие. И уж точно это безумие не вяжется с решением, что я в отношении нее принял. А еще мне в голову вдруг приходит безумная идея. Она совершенно не вяжется (снова!) с принципами, по которым я живу и часть меня приводит в ужас, но другая часть, та, что дрогнула при виде уставшей девчонки с закрытыми глазами, ликует от изящности решения.
— Анна Артемовна, а не желаете ли прослыть барыней и благодетельницей?
— Крестовский, хватит паясничать, давай к делу!
— Ладно, слушай. Есть девчонка, фигуристка. Нищая, как ты была, пока братика не встретила. Но талантливая и вся такая… кхм… в общем, еще немного и посбивает мне нимбом все люстры в зале. Оплату за тренировки нашли с кредитом под бешеные проценты, а проги ставить и платья шить не на что. Можешь выступить спонсором. Ты таких любишь. Не обещаю, что вытащу в чемпионки, до Гавриловой там пока далеко, но, думаю, вложения отобьем.
— Напомни мне, почему я еще с тобой общаюсь, сволочью такой? — вздыхает Анька.
— Потому что я обаятельный?
— Вот уж маловероятно. Хорошо, сбрось мне побольше информации об этой девочке. Я подумаю, что можно сделать. Только тебе ведь не надо, чтобы рядом с ней прозвучала фамилия Крестовских?
— Назовешься Калининой, — пожимаю плечами. — Ты же часто это делаешь.
— Пресса раскопает.
— Да, ты права.
— Я подумаю. Обещать пока ничего не буду. А что это ты вдруг озаботился бедными талантливыми девочками?
— Старею, похоже.
Сотворить за одни сутки такое количество глупостей еще надо уметь. Затащить в постель бывшую ученицу, привязать ее к себе тренировками, опасаясь беременности, впарить Азарову богатой родственнице… если кто-то узнает, что я решаю финансовые проблемы одной из учениц, возле моего кабинета выстроится очередь разгневанных родителей. Больше всего на свете их раздражает тот факт, что кому-то бесплатно достается то, за что они платят. До сих пор я их понимал, а сейчас совсем в этом не уверен.
Настасья
Я запуталась. В жизни, в чувствах, в желаниях. О мечтах даже не заикаюсь: их уже давно сменили робкие бесплодные надежды. Если бы добрый волшебник спросил меня, о чем я мечтаю, то ответ был бы однозначный: хоть на секунду, на маленький миг, снова открыть глаза и увидеть небо. Или море. Или Вовку с Ксюхой и племянниками. Или карие глаза… нет, об этом думать нельзя.
Через час тренировка, и я должна быть холодной и равнодушной. Пока что из холодного во мне только руки. Они же и дрожат от страха.
— Насть, — Ксюха укоризненно вздыхает, — поешь, пожалуйста.
— Не хочется.
— Дорогая моя, у тебя сейчас тренировка. Что значит не хочется? Силы откуда брать? В тебе сегодня две чашки кофе и вафля, я считала! Три ложки — и я отстану. Даже твой брат съел то, что я приготовила.
— А что ты приготовила? — живо интересуюсь я.
Хотя Вовка, мне кажется, может сожрать даже чугунную сковородку, и ему будет вкусно.
— Ростбиф с овощами.
— Давай, — вздыхаю я, понимая, что откосить от ужина под предлогом жирной пищи не получится.
Но ростбиф и правда вкусный, только начав жевать я понимаю, что голодна. Но в то же время знаю, что едва войду в «Элит», сильно пожалею о съеденном ужине. От волнения меня всегда тошнит, а как остаться спокойной, встретившись с Крестовским, я так и не поняла.
Ксюша толкует мое уныние по-своему, и, как может, пытается поддержать:
— Настюш, ну не расстраивайся. Выступишь на шоу, а потом сразу прилетишь к нам. Погостишь, а если понравится, останешься. Подумаешь, на месяцок попозже.
И я невольно думаю, как отреагируют папа и Крестовские, если я действительно смоюсь в Лондон. Не станут же возвращать меня силой? Вот просто улечу — и все. Шенген открыт, виза есть, возьму паспорт, такси до аэропорта, и уже оттуда напишу, что ни в каком шоу участвовать не собираюсь, мириться с Крестовским не хочу, о том, что сказала в интервью не жалею, и вообще правда глаза колет, а еще он мной воспользовался, и до сих пор, скотина, снится…
Но я так, конечно, не сделаю. Помимо растревоженного сердца и предавшего тела есть еще невероятный порыв вдохновения, вызванный шансом помочь Лене. Ее родители уже изучают договор и, в тот момент, когда Азаровы отзвонятся и скажут, что согласны (а иначе они просто не могу поступить), Крестовскому придется смириться, что не все в этом мире поклоняются ему. И на каждую девчонку, которую он предпочел бы не видеть в своей группе, на каждую «недостойную» нашего миллионера найдется добрая фея с папочкиными деньгами.
Я бы многое отдала, чтобы увидеть его лицо!
Всю дорогу до клуба я размышляю о том, сильно ли плохо радоваться не возможности помочь Лене, а шансу утереть нос Крестовскому. Приходится пойти на компромисс: решить, что у меня и так не слишком много хорошего в жизни, и надо радоваться всему.
Правда, это только на словах выходит. Все время, что я переодеваюсь и, в сопровождении Риты иду на каток, коленки дрожат, словно я — семилетка, впервые выходящая на соревнования.
— Александр Олегович скоро подойдет, и вы начнете, — говорит девушка, усаживая меня на скамейку. — Подожди здесь.
Лед пустой, тишину арены нарушает лишь негромкая музыка. Прохлада немного отрезвляет, но мне все равно больше всего на свете хочется сбежать! Стыдно за мысли, но я впервые почти рада, что слепая. Видеть его сейчас было бы невыносимо… когда же из воспоминаний исчезнут обрывки той ночи? Когда я перестану чувствовать на себе горячие руки, помнить вкус губ…
— Настя!
Сначала сердце пропускает удар, а грудь словно сдавливает стальным обручем, но потом я узнаю в голосе Никиту и напрягаюсь.
— Что ты здесь делаешь?
— Пришел увидеться с тобой.
— Никит… я боюсь, сегодня Крестовский не разрешит тебе присутствовать. Это тренировка, подготовка к шоу, а не аренда льда, и…
Ответ обескураживает:
— Знаю. Ничего твой Крестовский не сделает. Администрация заказала мне видеоролик о подготовке шоу, так что я здесь на совершенно законных основаниях. Договор уже подписан, так что ваш Александр Олегович может засунуть все свои претензии…
— Куда? — раздается голос, в котором я без труда различаю усмешку.
Мне хочется спрятаться под лавочку, оказаться где-нибудь далеко-далеко, где нет воспоминаний и темноты, в которую врывается его голос.
— Так что? Куда там что я должен засунуть?
— Куда хотите, — холодно отзывается Никита. — Меня предупреждали, что у вас тяжелый характер.
— А какая тяжелая рука-а-а…
— Сергей Олегович сказал, чтобы я не обращал внимания на ваши возражения и снимал то, что сочту нужным. И я хочу снять тренировку.
— Одну? — с пугающей вежливостью уточняет Алекс.
— Что?
— Вы собираетесь посещать все тренировки Никольской, или вам хватит одной, чтобы смонтировать блокбастер?
— Столько, сколько сочту нужным.
— Ну, это вряд ли. Сейчас сходим к директору и обсудим границы ваших полномочий.
— Вам нужно, господин Крестовский — вы и обсуждайте. А мне надо подготовить оборудование.
— Десять минут, — бросает Алекс, и я понимаю, что это он мне. — Сиди здесь.
Я едва удерживаюсь от того, чтобы показать ему средний палец, так бесит и одновременно ранит холодный тон. Я как плюшевый медведь у него на полке. Взял, поиграл, отдал соседскому ребенку, потому что уже вырос и неинтересно играть в игрушки.
Не знаю, как вообще возможно выдержать по пять тренировок в неделю наедине с ним. А ведь Крестовский сейчас добьется, чтобы Никиту или вообще сняли с работы или ограничили его вход на мои репетиции. Нет ничего невозможного, когда ты — брат директора. Даже если Сергей Олегович делает вид, что спорит и воспитывает Алекса, он все равно делает практически все, что тот просит.
— Насть, я могу тебя попросить выйти на лед? — вдруг говорит Никита.
— Что? — Я вскидываю голову.
— Мне надо понять, как в кадре будут смотреться люди. Просто встань на середине, а я буду отстраивать камеру. Хорошо?
— Я…
— Насть, ну, пожалуйста! Он сейчас вернется вместе с Сергеем, и мне бы лучше заниматься работой, ты же знаешь.
— Ладно, — вздыхаю я. — Сейчас.
Это несложно, я все еще помню арену, как свои пять пальцев. Снимаю чехлы и осторожно выхожу на лед. Двигаться в полной темноте и одиночестве немного нервно, но в то же время как-то… не знаю, будоражащее, что ли.
— Ага, отлично, становись там. Так, чуть левее… ага, круто! Ты прямо создана для камеры. А можешь подвигаться? Ну просто туда-сюда, что там тебе несложно сделать? Посмотрю, как в движении. Света бы еще… интересно, кто отвечает вон за тот прожектор?
— Его редко включают, только на генеральных репетициях, — отвечаю я. — Очень жаркий.
— Жаль. Ну, хорошо. В принципе, с этим можно работать. Если Крестовский не будет ставить мне палки в колеса, я сниму ролик, в котором он даже предстанет в выгодном свете. Помаши руками еще… ага…
— У тебя есть телефон? — вдруг спрашиваю я.
— Конечно. А что?
— Включи музыку, пожалуйста. Найди «Steel Dream» из цирка дю Солей и отмотай на сорок пять секунд. Сможешь?
Крестовского все равно нет, я на середине катка, где ничто не может стать препятствием, и видит бог, как же я соскучилась по фигурке! По возможности слиться с музыкой, стать ее частью, ловить акценты и полностью контролировать каждое движение тела.
Это одна из программ, поставленных для шоу. Простенькая, но эффектная — я тогда разбила обе коленки и с трудом приземляла прыжки. Контракт не давал откосить от выступления, и вместе с Мариной мы поставили небольшой номер под «Steel Dream» с эффектной дорожкой.
Конечно, слабенький динамик телефона не дает полноценное погружение в звук, когда он настолько громкий, что кажется, словно проходит через тебя. Но я все же слышу знакомые мотивы, и все внутри наполняется ностальгией, смешанной с воодушевлением.
Чоктау, перетяжка, несколько простых дуг — и, на свой страх и риск, закусив губу, тройку твиззлов. Руки сами вспоминают давно оставленные в прошлом движения. Можно на миг даже представить, что я катаюсь не в спортивном костюме, а в легком, усыпанном стразами, платье. Сейчас это адски страшно, я словно теряюсь в пространстве, и лишь нечеловеческим усилием воли заставляю себя не паниковать и осторожно выехать, чтобы перейти к бауэру, как вдруг…
— НИКОЛЬСКАЯ!
Да, я знаю, что нельзя было выходить на лед, но ни за что не променяю две минуты, за которые восстанавливала дорожку, на скучное сидение за бортиком. И пусть мне сейчас тысячу раз попадет от Крестовского, я чувствую — впервые с тех пор, как вернулась на лед — абсолютное спокойствие.
— Иди сюда, маленькая стервозина, я тебя сейчас за ухо оттаскаю! — рычит Алекс.
— Не оттаскаешь, — говорю я. — Я больше не твоя ученица, поэтому приказывать ты мне не можешь. И за уши таскать — тоже.
— А вот сейчас и проверим! — Я слышу в его голосе угрозу. — Ты — вон!
— Но… — Никита пытается возражать.
— Постановку ты не снимешь. Придешь снимать на репетициях, когда будут программы. Не хватало мне еще кусков сырых постановок в интернете. Давай-давай, шуруй отсюда, пока я охрану не вызвал. Можешь побежать жаловаться директору, только в своей группе я сам решаю, что можно снимать, а что нет. Свободен.
Я стою, закусив губу, вцепившись в бортик и размышляя, не попроситься ли малодушно вслед за Никитой. Но пути назад у меня точно нет.
— Ролик о шоу не будет снимать твой приятель, — говорит Крестовский. — Не хватало мне еще одного громкого видео о том, как злобный тренер мучает слепую подопечную. Какого хрена ты вылезла на лед? Ты не знаешь правила? Жить надоело? В травму хочешь поехать, запнувшись о шнурок?
— Мои шнурки в порядке. Я просто раскатывалась перед тренировкой.
— Твиззлами? Я тебя сейчас выпорю!
— А я расскажу отцу, что ты нашел меня на полдня раньше, чем позвонил ему.
— Вот как? — Он хмыкает. — И я должен испугаться?
— Я бы на твоем месте испугалась. Папа нервно относится ко всем, кто покушается на душевное здоровье дочки.
— А я нервно отношусь к тем, кто нарушает правила и лезет на лед в отсутствие тренера. Померяемся нервами?
— С папой?
— Папы здесь нет.
— Тебе придется запереть меня здесь, чтобы так все оставалось и дальше.
Мы оба знаем, что это спор ради спора. Рассказать отцу? Неизвестно, для кого последствия такой болтливости окажутся серьезнее. Что, по сути, взять с Алекса? Мальчик из богатой семьи, получивший отцовские деньги, покровительство брата и внезапно выбившийся в число лучших. Ухлестывает за симпатичными девчонками, не обременяя себя обязательствами. К его выходкам все давно привыкли, и единственной заботой Крестовских станет то, чтобы жареные подробности моего побега не просочились в прессу.
А мне дома достанется по полной. И за глупость, и за легкомыслие, и за побег еще раз. Скорее всего, отменят соглашение с родителями Лены, отправят куда-нибудь в интернат для реабилитации слепых, заставят изучить какую-нибудь профессию вроде удаленного сотрудника техподдержки — и на этом кончится история Настасьи Никольской.
Поэтому я костьми лягу, чтобы отец ни о чем не узнал, но Крестовский об этом если и догадывается, то уверенности точно не имеет. И мне хочется, чтобы он хоть чуть-чуть испугался. Жаль, что я не вижу глаз. Стало так сложно определить чувства человека. Я где-то читала, что голос может врать, а глаза врут куда реже. Хотя, если верить этой фразе, я должна быть самой отпетой лгуньей. Если бы!
— Выходи на лед, — наконец говорит Крестовский. — И раскатывайся.
— Что, за ручку водить не будешь?
— Вымыть бы тебе рот с мылом, чтобы на тренера не огрызалась.
Я ежусь от ощущения дежавю. Как будто мне снова пятнадцать, и мы ставим программы, только тогда я, конечно, так не огрызалась. А сейчас от злости и обиды мне с трудом даются простейшие «фонарики». Я слышу, что Алекс держится на расстоянии меньше метра, но все равно с опаской разгоняюсь, надеясь, если что, хотя бы не сильно влететь в бортик.
Впрочем, ощущение движения на льду все равно потрясающее.
— Стоп. Закончили. Так… надо придумать, как тебе ставить программу. На примере уже не покажешь.
— Можно просто забить и оставить меня в покое.
— Размечталась. Так, твоя музыка — “Faded” Алана Уокера.
— А нельзя…
— Нет.
— Как обычно.
— Думала, к тебе будет особое отношение, потому что ты сбиваешь косяки?
— Думала, что это тебе нужно восстанавливать репутацию. И я делаю тебе одолжение, соглашаясь на шоу и всю эту… дурацкую показуху.
— Дурацкая показуха, как ты выразилась, это попытка спасти от полоскания в интернете меня, клуба и детей, которые не виноваты в том, что ты решила замутить вендетту. К ним, кстати, относится и твоя Леночка Азарова. Где логика, Никольская, ты рвешься помогать ей с платьем, но при этом сама же привлекаешь к ней внимание прессы. Думаешь, они не пронюхали, что я взял нищую ученицу? Ты хоть представляешь, сколько на нее сейчас льется? Хоть иногда читай прессу.
Я закусываю губу, потому что Лена — единственный человек, перед которым мне стыдно за то интервью. Ну, может, еще перед папой, потому что ему и без того крепко досталось от моего существования. Но Лена вряд ли заслужила еще один кирпичик к чувству вины по отношению к родителям. А рассказы, как в «Элит» во главу угла ставится платежеспособность учеников, это даже не кирпичик, а целый кирпичный завод на ее голову.
Но, если все пойдет, как нужно, то эту ошибку я исправлю. Мысль заставляет улыбнуться.
— Что это ты радуешься? — с подозрением спрашивает Крестовский.
Ага, конечно, размечтался! Так я и рассказала, чтобы Алекс костьми лег, но запретил контракт со мной?
— Просто забавно, ты, вроде, говорил, что мечтаешь о моем исчезновении из твоей жизни. А теперь делаешь все, чтобы я пробыла в ней как можно дольше. Ради репутации, на которую тебе, давай будем честны, всегда было плевать?
— А ты всерьез не понимаешь, зачем это нужно? — вдруг неожиданно без привычной насмешки в голосе спрашивает Крестовский.
От неожиданности я запинаюсь о собственный конек и едва не падаю, но в последние момент руки тренера удерживают и ставят на ноги. От внезапной близости сердце бьется очень быстро и, хоть я убеждаю себя, что это лишь страх от не случившегося падения, все равно хочу, чтобы Алекс отстранился.
Но он, конечно, этого не делает.
— И зачем же? — удивительно, но я справляюсь с голосом.
— Мы не предохранялись. Ты никогда не читала, что после секса появляются дети?
Открыв рот, я «смотрю» на него. То есть, поворачиваю голову в сторону мужчины, как если бы делала, если бы могла видеть. Он серьезно? До сих пор мне казалось, что циничнее быть невозможно, но держать меня рядом со мной ради «карантина по беременности» — это новый уровень даже для Крестовского!
— Мы? Ты считаешь, я должна при каждом побеге укладывать тревожный чемоданчик с мешком презервативов?
— При каждом побеге? Ты собираешься еще раз сбежать? Может, тебя где-нибудь запереть, чтобы ты глупостей не наделала?
— Похоже, что в этот раз глупостей наделал ты, да? И теперь планируешь держать меня возле себя, пока все не прояснится. А мне вот интересно, с чего ты взял, что я не выпила постинор?
— С того, что ты не умеешь скрывать чувства. И не думала даже о вероятности беременности.
— Точно, меня больше беспокоят ЗППП.
— Что?!
— Отпусти меня!
— Тогда ты грохнешься на лед!
Я упрямо топаю ногой, втайне надеясь попасть лезвием по ноге Крестовского, но сегодня удача не на моей стороне. Явно нехотя Алекс выпускает меня из рук, и я отъезжаю на метр-другой назад. Хочется прижаться горящими щеками ко льду! Я как будто очутилась в сухой сауне, и хоть на арене достаточно прохладно, мне до безумия жарко. Приходится снять свитшот, оставшись в тонкой майке.
— Никольская, ангину захотела? Откосить по болезни не получится.
Вместо ответа я нащупываю бортик, прикидываю расстояние и свое местоположение, чтобы начать разгоняться. Мне хочется спрятаться от Алекса, но прятаться на катке некуда, и я делаю то, что делала всегда, когда хотела выбить его образ из головы.
Крестовский не сразу понимает, что я собираюсь сделать, а когда понимает, его оглушительный крик разносится над катком. Но я уже отталкиваюсь ото льда и делаю оборот в воздухе. Всего один, самый простейший тулуп, который умеют прыгать пятилетние дети, кажется мне как минимум четверным акселем. В кровь выбрасывается такое количество адреналина, что, выезжая с прыжка, мне хочется рассмеяться. Я все же не удерживаю равновесие и касаюсь льда рукой, но чувство просто офигенное!
— Настя… — неожиданно серьезно говорит Алекс. — Остановись, пожалуйста. Ты можешь огрызаться и поливать меня дерьмом в прессе, но выполняй, пожалуйста, указания, которые даются для твоей безопасности.
— Привязать меня на два месяца — тоже для моей безопасности? Или ты заботишься о себе? А если я беременна, то что? Думаешь, поскачу на аборт, как только ты снисходительно махнешь рукой?
Он молчит, и я нервно смеюсь.
— Да ты понятия не имеешь, что собираешься делать! Но при этом все должны выполнять твои указания! Просто потрясающе!
— Ты собираешься репетировать или нет?
Вместо ответа я исполняю — черт, мастерски! — поклон — и еду к выходу с арены. Вряд ли сегодня получится репетировать, а к следующему занятию попробую переварить новость о том, что Алекс ждет возможности сделать тест. Ну да… предохранение — последнее, о чем я думала, а сейчас чувствую себя полной дурой.
По правде говоря, я попрощалась с отношениями в тот момент, когда вышла из больницы и поняла, что больше никогда и ничего не увижу. Наверное, в моих знаниях о мужчинах оставались пробелы, которые я не стремилась заполнять. И, хоть теоретически слово «контрацепция» мне было прекрасно известно, я как-то не примеряла его на себя. А зачем?
Теперь придется разбираться с последствиями. И я хочу понять, как именно, без вездесущего Крестовского.
Больно налетаю бедром на скамейку, но упрямо иду к выходу, пытаясь в процессе надеть чехлы. Слышу, что Алекс подъезжает к борту следом, и последние метры до дверей преодолеваю бегом. Вот только… дверь не поддается. Я и дергаю ее, и толкаю, но ничего. Крестовский тем временем меня настигает. Разворачивает к себе лицом, вжимая в злополучные двери, и я чувствую на губах горячее дыхание.
— Нельзя от меня убегать, Настасья.
— Поэтому ты запер меня здесь? Я теперь должна выполнять каждый твой каприз? А если я ушиблась? Или хочу в туалет?
— Запер?
В голосе, кажется, искреннее удивление.
— Никто тебя не запирал.
— Дверь закрыта. Только не прикидывайся, что ты не сам ее закрыл.
— Как бы я это сделал, если сразу вышел на лед? Ее надо толкать вообще-то. Видишь, написано «от себя»…
— Не вижу, вообще-то.
— Черт.
— И я толкала. Она закрыта.
Слышу, как Алекс с силой пытается открыть дверь, но та надежно заперта, и вот теперь мне уже становится не смешно. Какого черта происходит?
Потом Крестовский, очевидно, идет к запасному выходу, но тот тоже закрыт. Я стараюсь не паниковать, хотя жуткие мысли все равно лезут в голову. А если пожар? Двери на арену — не дешевые межкомнатные перегородки, их просто так не сломать. Запасный выход всегда открыт, а если не поддается — значит, заперт намеренно.
— У тебя есть телефон? — спрашивает Алекс.
Я качаю головой: телефон остался в раздевалке, в сумке, надежно запертый в шкафчике. Даже звук отключен! Макс не сразу хватится меня, сначала будет звонить, потом спросит на посту охраны, там ответят, что тренировка еще не кончилась. Пойдут ли проверять? Догадается ли водитель, что мне пора бы выйти?
— И что делать? — спрашиваю я.
— Ничего. Охрана будет делать обход… — возникает пауза, Алекс, наверное, смотрит на часы. — Через два часа. Выпустит.
— И ты так просто об этом говоришь?
— А что я должен делать? Бегать по кругу, поскальзываться, сносить борты и истошно орать?
— Но ведь нас кто-то запер.
— Кто-то? — усмехается Крестовский. — Нас было двое, нас кто-то сдал?
— На что ты намекаешь?
— На твоего приятеля.
— Никита не стал бы нас запирать!
— Ты так хорошо его знаешь? Настолько хорошо, что уверена?
— Ты плохо с ним обошелся.
— И он запер нас на арене.
— Для этого нужны ключи.
— Он же ходил якобы к Сереге. Достать ключи несложно.
— И от пожарного выхода?
На это у Крестовского нет ответа. Я чувствую, как горят щеки и лоб, хочется горячего чая и таблетку от головы. Но есть только замкнутое пространство и общество Крестовского, выносить которое — отдельное искусство.
— А если случится пожар?
— Тогда придется выбить дверь.
— То есть сейчас никак нельзя это сделать?!
— Ты мне предлагаешь портить имущество клуба только на том основании, что твой придурок… ой, извини, приятель решил показать, что у него есть яйца? Нет уж, Никольская, воспринимай это как дополнительную тренировку. Марш на лед и попробуй волчок. Только осторожно и без геройства.
— Неужели здесь нет камер, в которые можно помахать, чтобы нас выпустили? — спрашиваю я.
— Здесь идут тренировки. Ставят программы. Это объекты авторских прав, между прочим. Какие камеры? Все с мобильниками, у всех пропуска.
— Понятно. Ситуация безвыходная.
— Марш на лед, я сказал! — рявкает Алекс, и мне ничего не остается, как подчиниться.
В конце концов, паника не поможет, а тренировка здорово убьет время. Злость помогает собраться, чувства работают на пределе. Я падаю снова и снова, не справляясь с изменившимся телом, но уже почти не чувствую коньки, они снова становятся продолжением моих ног. Отстраненно думаю, что неплохо бы купить новые, но потом вспоминаю, что участвую лишь в одном шоу, и незачем через боль и кровавые мозоли раскатывать новую пару.
Крестовский гоняет меня по самым простым элементам, не то проверяя границы возможностей, не то просто раскатывая перед постановкой. Кажется, словно из меня выжали все соки. Ноги ломит от усталости, задница саднит от жестких приземлений. На руке огромная ссадина, волосы выбились из косы.
— Скоро обход? Я больше не могу, — выдыхаю, опираясь на бортик.
Не существует сейчас мечты сильнее, чем снять коньки!
— Еще полчаса. Хорошо. Хватит. Иди на скамейку.
Я не иду, я ползу, а когда стаскиваю коньки, готова застонать! Да только не хочется показывать слабость перед Алексом. Когда-то я выкручивала три с половиной оборота на акселе. Тело тогда было легче и сильнее.
— Во мне хоть какой-то талант был? — спрашиваю я скорее себя, чем его.
Но неожиданно Крестовский отвечает:
— Был.
— И какой же?
— Память. Ты быстро все запоминаешь. Не помнишь? Всю хорео схватывала за одно-два повторения.
— Это талант?
— Когда вторую неделю бьешься с толпой пубертатных девиц, которые вместо того, чтобы учить роли, мечтают о куске торта, начинаешь ценить мелочи.
Я чувствую, как мои ноги поднимают, а потом Алекс садится на скамейку. Голыми ступнями я чувствую грубую ткань джинс и неожиданно приятное тепло. А когда сверху ложится горячая, кажущаяся раскаленной, рука, вздрагиваю и пытаюсь отстраниться.
— Тебе нужно реанимировать инстаграм.
Рука, поглаживающая мои ноги, резко перестает волновать. Я приподнимаюсь и хмурюсь.
— Зачем?
— Для восстановления репутации. Для того, чтобы пиарить шоу и тебя в нем. Для того, чтобы зарабатывать. Ты хоть представляешь, сколько может заработать слепая фигуристка?
— Мне не нужны деньги, — глухо отвечаю я. — И я не хочу зарабатывать на собственной инвалидности.
— Ты тратишь время зря. Ждешь, что будет лучше, что что-то исправится. А можешь быть такой же популярной, какой была во времена карьеры.
— Что тебе до моей популярности? С чего ты вообще взял, что мне это нужно?
— Я твой тренер. Я вижу амбиции каждой из вас.
— Цирк уродов — не моя мечта.
— Вот уж на что-что, а на уродину ты не потянешь. Завтра начнем ставить программу. Я хочу, чтобы ты освещала подготовку к шоу в инсте. Потом можешь забросить, а пока что у всех участников есть обязательства по контракту.
— Хорошо. Я восстановлю.
— И в пятницу после тренировки мы едем ко мне.
Смеюсь, ибо не верю, что слышу это на самом деле. Он что, совсем неадеватный псих? Только полнейшему дураку может прийти в голову, что я брошусь сломя голову в его квартиру вновь.
— За город. Серега и Игорь устраивают сборище. Будет много народа из клуба. Хорошо бы тебе там посветиться. Заодно заинтригуем народ в соцсетях клуба. Да и парочка общих фото с шашлыками пойдет на пользу.
— Я не хочу ехать в гости к твоей семье.
— Я понимаю. Но ты поедешь.
— С тобой невозможно общаться.
— Я и не претендую.
Мы слышим шаги, и я резко поднимаюсь, а Алекс уже стучит в дверь. Не хочу надевать коньки, и встаю на холодный прорезиненный пол.
— Михалыч! Открой двери, а? — кричит Крестовский.
Охранник возится с замочной скважиной, я подхватываю коньки и в нетерпении подхожу к выходу. Может, Алекс и прав насчет памяти. Я действительно быстро запоминала все движения, последовательности и акценты. А еще, побывав в помещении, уже на второй раз могла ориентироваться, не натыкаясь на предметы. Если не теряла над собой контроль, конечно.
Но мне не удается об этом как следует поразмыслить. Когда охранник наконец отпирает дверь, Алекс стальной хваткой вцепляется мне в запястье и ведет в раздевалку. Я бы справилась и сама, но сопротивляться нет смысла. Однако усевшись на скамью, я жду, когда он уйдет.
— Ты замерзла? — спрашивает Крестовский.
— Нет.
— Голодна?
— Нет. К чему эти вопросы?
— Почему дома тебя не хватились?
Я замираю, ошеломленная вопросом, который никак не ожидала услышать.
— Я с Максом…
— Твой охранник мечется внизу, но он меня нее интересует. Я спрашиваю, почему твой отец еще не обрывает мне мобильник.
— Он работает.
— Что, в двенадцать ночи?
— Он… работает, поздно приходит и сразу ложится спать.
— Не проверяя, дома ли дочь? Да он заслужил премию «отец года».
— Я всегда с Максом, папа знает, что я в порядке.
— Разумеется.
— Александр Олегович, к чему эти расспросы? — Я чувствую, как начинает щипать нос от обиды.
О, я прекрасно знаю, о чем он говорит. От осознания правдивости слов горько во рту и противно на душе. Ненавижу Крестовского, всей душой ненавижу, хотя иногда кажется, что отдала бы все на свете, чтобы хоть разок его увидеть.
— Поехали. Поужинаем.
Знаю, что Алекс протягивает руку, потому что кончики его пальцев касаются щеки. Приятная дрожь пробегает по телу, но я отворачиваюсь и молча начинаю собираться. Возможно, дома меня никто не ждет, может, отец не беспокоится, где я и что со мной, но и коротать ночи в койке Крестовского до тех пор, пока ему не надоест развлекаться, не сомневаюсь.
Забыв о стеснении, на адреналине и злости, переодеваюсь, скидываю кое-как, одним комком, вещи в сумку и несусь к выходу. Крестовский перегораживает проход, но, когда я останавливаюсь и упрямо сжимаю кулаки, все же сторонится.
Макс ждет внизу, слегка обеспокоенный, но, кажется, даже не понявший, что случилось.
— У вас была очень длинная тренировка.
— Да, — улыбаюсь я. — Длинная.