Глава десятая

Настасья

Когда отключается один орган чувств, другие начинают работать на все двести процентов — я знаю это не понаслышке. До тех пор, пока не ослепла, я и не подозревала, что мир полон звуков и запахов. Что свой запах есть у солнечного света, у пустого кинозала, у льда. Не представляла, сколько звуков таит в себе тишина. Поначалу я неделями не могла спать, привыкая к новому миру вокруг.

Сейчас ощущение схожее. Меня словно резко швырнули на глубину, и оставили — плыви. А я не могу, я захлебываюсь и задыхаюсь. Миллион раз представляла себе нашу близость, она снилась, наваждением преследовала меня с того самого момента, как я влюбилась. А в реальности все оказалось совсем иначе.

И сейчас я едва соображаю, что происходит, где я вообще нахожусь и с кем. Все вокруг чужое. Запахи, звуки, это не мой дом, это совершенно незнакомое место. Оно пугает отголосками воспоминаний о прошедшей ночи. А тело помнит чужие руки, и мелкая дрожь бьет с каждой минутой все сильнее.

Наверное, давление на нуле, очередной приступ гипотонии. Меня подташнивает от переизбытка ощущений. Кожа настолько чувствительная, что ткань платья кажется болезненно-грубой. И сердце бьется в таком сумасшедшем ритме, что даже страшно.

— Настасья, — слышу голос отца. — Собирайся. Мы идем домой.

Я знаю, что в комнате двое, но слышу только отца. Алекса для меня словно не существует, он стоит в стороне и наверняка смотрит в окно или в экран смартфона. Не на меня. Я помню небрежное скучающее «можете забирать». Я помню, как внутри все свело от боли и обиды, потому что меня эта ночь морально уничтожила, а для него — просто пара часов для разрядки. Я думала, смогу выдержать, сумею запомнить свой первый раз, потому что второго может и не случиться, но оказалась слабее, чем думала.

За сорвавшиеся с губ слова, за слабость и слезы до сих пор стыдно. Губы помнят чужой вкус, а еще их невольно касается легкая улыбка. Крестовский отомстил. Должно быть, он доволен.

Я пытаюсь подняться, но ноги почти не держат. Мысленно прошу помощи, умоляю не заставлять снова просить вслух, и вселенная слышит мольбу: кто-то (Боже, конечно, я знаю, кто — от прикосновения словно бьет током) вкладывает мне в руку трость.

И снова одна. Бреду к выходу, ощупывая пространство перед собой, и в коридоре отец все же берет меня под руку, чтобы вывести на улицу. Я слышу, как он прощается с Крестовским:

— Ну, спасибо. Завтра в девять, все обсудим.

— Конечно. Будьте осторожны.

За нами захлопывается дверь, и я вздрагиваю от громкого звука. В полной тишине мы спускаемся на парковку. У нее тоже свой особый запах. Сегодня он тревожный, щедро сдобренный нотками мокрого асфальта и сигаретного дыма.

Папа помогает мне забраться в машину. Я не могу долго выдерживать тишину, она почти физически давит на меня.

— Прости, — говорю я.

— За что? — равнодушно спрашивает отец.

За что? Не знаю. За интервью? За совершенную ночью глупость? За детскую влюбленность? За то, что не справилась, сдалась? Что не стала дочерью, о которой он мечтал? Наверное, лишилась этого шанса в тот момент, когда оборвала мамину жизнь — и за это тоже можно сказать «прости»? Вряд ли.

Интересно, он понимает, что было между нами с Крестовским? Мне бы очень хотелось, чтобы не понимал. Чтобы ночь была только моей. Я запомню те моменты, когда было хорошо, а минуты, в которые умирала, забуду. Когда казалось, что больше не выдержу нового витка возбуждения и разрядки, что сердце остановится от новой ласки, было страшно. А когда он ловил отголоски моего наслаждения и прижимал меня к себе, было так хорошо, как никогда еще не было. Потом я ненавидела себя за неумение быть холодной и бесчувственной. Потом ненавидела его за жестокость. Потом засыпала и любила, потому что не любить уже не умею. Это чувство за пять с лишним лет стало частью меня.

Я в любом случае запомню прошедшую ночь. Она — мое наказание и награда одновременно.

— Пап… — снова делаю попытку как-то объясниться. — Извини, что убежала. Я просто…

— Дома поговорим, — отрезает отец.

Ненавижу эту фразу! У нее вкус тревоги, она будто вытягивает из тебя светлые краски, оставляя только черную палитру.

Мы подъезжаем к дому, и я, не дожидаясь, когда кто-то из охраны кинется помогать, сама вылезаю и бреду к дому. Здесь мне все знакомо, ощущение беспомощности и неизвестности исчезает. Но легче не становится. А когда я вхожу в гостиную, то слышу голоса. Их так много, что я теряюсь, не могу разобраться в совершенно несвойственных дому звуках. Потом медленно доходит, и у меня вырывается радостный возглас:

— Ксюха! Вовка! Вы приехали!

— О, — слышу голос брата, — малая. А я думаю: где ты ходишь?

Тучи над головой рассеиваются, а дышать становится чуть-чуть, но легче. Я получаю порцию крепких объятий старшего брата и, впервые за много месяцев, чувствую себя в безопасности. С тех пор, как Вовка с семьей уехали в Англию, дома стало совсем тоскливо.

— Вы надолго? — спрашиваю я.

Брат смеется.

— Что, уже хочешь выставить? На лето привез детей.

— Представляешь? — фыркает Ксюша. — Я ною, что достали дожди и серость Лондона, мечтаю о солнышке, а вместо Мальдив получаю среднюю полосу России!

— Да ты прямо с тираном живешь, — улыбаюсь я.

Я обнимаюсь и с ней, а потом тискаю детей. Старшие, Маша и Дима, покорно ждут, пока я как следует их ощупаю, а мелкая Лиза хихикает и уворачивается. Она так выросла! И отрастила два смешных хвостика.

— Так, раздаю всем указания. Дима, Маша — вас пригласили на день варенья Серебровы, собирайтесь, вас отвезет папа. Лиза сейчас у меня будет спать. А мы с Настюхой будем общаться. Да, и я официально заявляю, что готова продать душу за слойку со сгущенкой и бутылку «Ессентуков»! Вов, купи, пожалуйста, по дороге.

— Давай я скажу экономке? — предлагаю я.

— Нет, я хочу, чтобы муж привез.

Сейчас я могу представить себе, как Ксюха забавно морщит нос. Интересно, у нее все еще вишневые волосы? А еще она хотела татуировку… как же давно они уехали!

Папа куда-то уходит, наверное, оставляет идею меня воспитывать при всех, и отправляется на работу. Лиза что-то напевает себе под нос, а вот остальные подозрительно молчат.

— Вы там целуетесь, что ли? — спрашиваю я.

— Нет, — Ксюха смеется, — я причесываю Диму, а он недовольно сопит.

— Ну, ма-а-а-ам…

— Не мамкай. Все, взяли папу — и понесли к машине. С утра пробки, весь город собрался на работу. Если просидите дома еще немного, поедете на метро. Настюш, зайка, а ты мне капучино не сделаешь?

Я знаю, зачем Ксюха об этом просит, и внутри все отдается приятным теплом. Достать чашку, нажать кнопку на кофемашине и дождаться звукового сигнала сможет даже трехлетняя Лиза. Но просьба, озвученная будничным тоном, занятой детьми и мужем Ксюхой, не выделяет меня среди остального народа в доме. Дима и Маша собираются в гости и бурно обсуждают, что купить в подарок, Вовка отбирает у Лизы крем для обуви, который она так и норовит облизать, Ксюха распаковывает вещи, умывает детей и совсем не успевает сделать кофе, который ей варю я.

На самом деле, конечно, она просит меня об этом, чтобы я не чувствовала себя беспомощной. Ей всегда удается создать ощущение того, что я совсем не нуждаюсь в няньке и помощи. В один день ты бесцельно слоняешься по дому, потому что Макс отпросился к зубному, а без него тебе запрещено даже в сад выходить. А в другой приезжает Ксюха, и ты уже выполняешь ее поручения или помогаешь с детьми. Папа желает мне добра, я знаю, но на самом деле я чувствую себя живой только во втором случае.

— Сейчас я уложу Лизу, — говорит Ксюша, когда закрывает дверь за Вовой и старшими детьми, — и мы поболтаем. Ладно?

Я ставлю на стол ее кофе и киваю, но, наверное, у меня на лице написана вся гамма эмоций. А тело еще не отошло от прошедшей ночи, и руки слегка подрагивают, когда я вспоминаю Крестовского.

— Насть, у тебя все хорошо? — спрашивает Ксюша. — Ты бледная и какая-то потерянная.

— Я…

Не хочу врать. Имею я право не врать единственному человеку, которого могу назвать другом?

Но не могу. Даже ей не могу рассказать о том, что случилось. Хоть и знаю, что Ксюша поддержит, не станет осуждать или бежать к Крестовскому с разборками и претензиями. Просто обнимет и скажет, что никакая я не дура, и что имею право на любовь, а секс вообще полезен для здоровья. И что парень у меня обязательно появится, непременно принц, прямиком из фантазий. А Крестовский дурак, который не стоит и мизинца.

Она все это скажет, а я сделаю вид, что поверила, и буду наслаждаться теплом, которого никогда не увидеть от папы.

Но не могу. Хочу сохранить воспоминания о ночи, оставить их только себе. Запереть за семью печатями чувства и просто отключиться. А потом проснуться, и вспомнить только хорошее. Поцелуи, объятия, накатившую нежность и обиду на то, что увидеть его не могу, а коснуться боюсь. Забыть изматывающее напряжение, доводящие до болезненного исступления ласки и контрольный выстрел: холодное равнодушное «можете забирать».

Мы сидим у меня, болтаем обо всякой ерунде, но в воздухе висит напряжение. Ксюха привычными неторопливыми движениями заплетает мне волосы. Это ее успокаивает, благо жертв для такого антистресса много: у всех ее детей длинные волосы.

— Почему мужики такие сволочи? — вздыхаю я.

— Потому что они дураки. И не ценят то хорошее, что имеют. Не все, конечно. Но поверь, даже самый классный мужик периодически бесит так, что хочется закопать его на заднем дворе.

— И моего брата?

— Ой, твоего брата — особенно!

— Что мешает?

— Копать лень, — отвечает Ксюха, и мы смеемся.

— Ты его любишь?

— Конечно. Твой брат — особая история.

— А как понять, что вот этот мужчина — особая история, а вон тот — не особая.

Мне кажется, сейчас Ксюша смотрит на меня с подозрением, и я прикусываю язык в испуге, что сказала лишнего. Не хочу говорить об Алексе, не сейчас.

— Настюш, тебе плохо? — наконец спрашивает Ксюша — Ты же помнишь, что можешь обратиться ко мне с любой бедой?

— Конечно. — Я улыбаюсь. — Помню. Не волнуйся. Я в порядке, просто я…

Молчи! Молчи, Настасья, заткнись немедленно!

— Я провела кое с кем ночь. Ну, так… по-настоящему. Только между нами ничего быть не может, и… мне немного обидно. Что нет даже шанса на хотя бы частичку того, что есть у других.

Но не жалею о том, что сдалась.

Я жалею только об одном: что сорвалась. Сказала много лишнего, разрыдалась, как ребенок, подставила уязвимое место. Теперь в него будет легко ударить, и даже если Алекс не решится, я все равно буду этого удара ждать. Нет ничего унизительнее, чем чувствовать себя съежившимся зверьком под прицелом беспощадного охотника.

— Настюш… — Ксюша продолжает гладить меня по голове. — А поехали с нами?

— Что? — Я приподнимаюсь.

— А что? Зачем тебе здесь сидеть? Борис Васильевич все время на работе, а охранник разве компания? Поехали! Будем с тобой вместе куковать в Лондоне. Заниматься детьми, ходить на всякие концерты. Опять же, разгрузим Женю. Ему Лизку, а тебя с Машей и Димкой, пока я работаю. И каток тебе найдем, если захочешь. И кучу занятий. Настюш… поехали? Зачем тебе здесь мучиться? Уедешь подальше, и сразу полегчает. Как только его не будешь видеть…

Я морщусь. Она знает! Они все знают, это невозможно скрыть, я — как открытая книга. Только мне кажется, что содержание загадочное и сложное. А на самом деле вся душа чуть сложнее букваря.

— Не думала, что это так заметно.

— Мужчинам, возможно. Но я же помню тебя, помню твой клуб, тренировки, тренера вашего помню. И взгляды… и когда Борис Васильевич сказал, что ты вернулась к нему на лед, Настюш, честно, я чуть с ума не сошла от беспокойства за тебя! Ты напрасно хоронишь будущее. Ты красотка, настоящая, умная девочка, веселая, отношений будет еще море! Но… мне страшно за тебя, понимаешь? Чем ближе ты к нему, тем больнее. Поверь, я знаю, о чем говорю. Поехали с нами! Тебе станет легче.

Станет ли? Время, говорят, лечит. А лечит ли расстояние? Если я окажусь в нескольких часах лета, за кучей границ, от Крестовского, станет ли мне легче? Смогу ли я дышать, открывать по утрам глаза, без надежды, что повторяющийся из раза в раз кошмар все же не сбылся?

Смогу ли начать новую жизнь вдали от напоминаний о маме, об аварии, о не случившейся карьере. Не заслуженной нежности и непрошенной любви?

На миг я готова сказать «да!». На долгий миг желание очутиться как можно дальше от Крестовского берет верх над всеми прочими. И я не думаю, представляя себя в саду лондонского дома брата, о том, что куда бы я ни уехала, воспоминания останутся со мной. Они такие яркие, что мне кажется, будто мужские руки и сейчас скользят по телу, распаляя внутри нестерпимый болезненный жар.

Но, может, со временем они утихнут?

— Подумай, хорошо? Я не буду тебя торопить, Настюш. Просто подумай. Я тебе обещаю, будет весело и интересно.

— Хорошо, — улыбаюсь я. — Подумаю.

Удивительно, но вдруг становится легче. Словно я получаю путь к отступлению. Стена за спиной, тупик, в котором у меня не было иных вариантов, кроме как сражаться на смерть, падает, открывая новую дорогу. Ведь это так просто: собрать чемодан — и сбежать! В новую жизнь, в новый дом… смотреть на чужую семью, чужое счастье, возиться с племянниками, понимая, что появление у меня собственных детей — нечто сродни фантастике.

— Мне не хочется сдаваться, — говорю я. — Сбежать, не попробовав выстоять.

— За что стоять?

Вопрос риторический. Я понятия не имею, но все же чувствую, что бежать — совсем не выход.

Когда вечером все собираются за столом, чтобы обсудить новости, я, ссылаясь на головную боль, быстро заканчиваю с горячим и ухожу наверх. Знаю, что, едва дверь моей спальни захлопнется, отец обсудит с Вовой и Ксюшей интервью, а потом они дружно целый час будут его смотреть и потом до ночи решать, что со мной делать. Но плевать, почему-то теперь осуждение заботит меня немного меньше, чем утром. А когда давала интервью, вообще не заботило.

Оставшись одна, я набираю номер Лены Азаровой. В омуте собственных страданий я почти забыла о девочке, которой тоже могла выйти боком моя выходка.

— Привет, Лен. Это Настасья Никольская. Я хотела узнать, как у тебя все прошло. Знаю, что Крестовский не одобрил платье… он не сильно на тебя разозлился?

— Не знаю, — вздыхает Азарова.

По голосу все понятно. У меня сжимается сердце от жалости к бедной девчонке: что он ей наговорил?!

— Лен, послушай, Алекс — сложный человек. Дело не в тебе, просто я немного… нанесла ему болезненный удар по репутации.

— Я видела передачу. Насть… можно кое-что спросить?

— Конечно.

— Я хочу домой. Это будет предательством, если я скажу родителям, что не могу остаться в «Элит» и хочу закончить с фигуркой?

Я тяжело вздыхаю. Предательство? Мы все боимся кого-то предать или подвести. Родителей, которые вложили в тренировки миллионы. Тренера, который живет с нами на катке. Фанатов, которые мечтают о наших победах. Постоянный страх, напряжение, сомнения. Почему таким, как Лена их еще и добавляют, словно хотят проверить, когда стальная девочка сломается?

— Это зависит от того, почему ты хочешь уйти. Ты сама хочешь завершения карьеры? Тебе невыносимо оставаться, кататься? Хочешь свободы, жизни без ограничений, тренировок и прокатов?

Лена долго молчит. И я знаю ответ, а еще знаю, что могу ей помочь.

— Я просто не хочу, чтобы маме с папой было так тяжело. И… не знаю, разве карьера стоит того, чтобы так рисковать? Мне нравится кататься, но не нравится чувствовать себя… не знаю. Мне кажется, что если я не отобью вложения, то всех кругом разочарую. И я нервничаю! Коленки трясутся, даже когда просто выхожу на лед!

— Лен, мы решим с тобой вопросы с платьем и всем остальным, ладно?

— Как?

— Я смогу убедить Крестовского, что он не прав. Поверь, Алекс ляпнул все это на эмоциях. Он расчетлив и не дурак, я смогу донести, что для победы важно забыть о личных неприязнях и использовать все варианты. Давай ты не станешь торопиться, хорошо? За обучение уже внесена оплата, Крестовский ее не вернет. С платьем вопрос решим — и ты сможешь выступать хотя бы первые полгода, а там посмотрим, ладно?

— Ладно, — вздыхает Азарова. — Спасибо тебе, Насть. Прости, что ною, я ведь никого не знаю здесь.

— Ной на здоровье, — улыбаюсь я.

Потом, когда мы заканчиваем болтать обо всякой ерунде и договариваемся погулять, когда у Лены будет выходной, я долго сижу в комнате, жду, когда папа поднимется в кабинет, чтобы, по обыкновению, записать в планер новые задачи на завтра. Сегодня он особенно долго собирается это делать, потому что общается с Вовкой и Ксюхой. Но, наконец, я слышу, как хлопает его дверь.

Никогда еще перед разговором с отцом мне не было так страшно! Коленки подгибаются от одной мысли о том, во что я ввязываюсь, но это и означает сражаться. За любовь сражаться бессмысленно, да и не с кем. Но есть еще кое-что.

— Можно? — заглядываю в кабинет.

Черт, слово «заглядываю» — совершенно идиотское! Забавно употреблять в отношении себя такие слова как «посмотрим» или «взгляни». Мне бы больше подошло что-то вроде… «просовываю голову между дверью и косяком и делаю вид, что смотрю на отца». Но это слишком длинно и глупо.

— Заходи.

У папы усталый голос. Но ругать меня, кажется, сегодня не станут. Набирая в грудь воздуха, я на одном дыхании выпаливаю:

— Папа… я никогда и ни о чем тебя не просила. Я не всегда поступаю правильно, но стараюсь, и… мне жаль, что я доставила тебе кучу проблем и… что из меня не получилось дочки, которой можно гордиться.

— Настасья, — ворчит отец, — опять ты за свое? Я тебе уже…

— Погоди! — перебиваю его я. — Дай мне закончить. Я никогда тебя ни о чем не просила, но сейчас очень хочу. Я знаю, что ты не одобришь, но надеюсь, что не откажешь. Мне нужны деньги. Большая сумма, больше, чем лимит на кредитке…

Слышу, как отец откладывает в сторону бумаги, и могу даже представить эту картинку: папа поднимает голову и удивленно на меня смотрит.

— Деньги? Зачем тебе деньги, и сколько у тебя лимит вообще на карте? Что можно купить, чтобы его не хватило? Бентли?

— Ты меня выслушаешь, если я расскажу?

— Черт возьми, Настасья, конечно я тебя выслушаю! И если ты не расскажешь немедленно, во что вляпалась, меня удар хватит!

— Я ни во что не вляпалась, — поспешно говорю я. — Понимаешь, я всегда думала, что все будет хорошо. Что я буду выступать лет до восемнадцати, потом стану тренером или… не знаю, запущу собственную линию одежды для фигуристов. В общем, займусь чем-нибудь творческим, интересным. Ты говорил, что работал для детей и… чтобы мы не мучились, выбирая будущее.

— Так. Продолжай.

А сейчас я слышу в голосе отца интерес, и чувствую прилив воодушевления. Может, он будет рад?

— Мне сложно жить, зная, что я ничего не делаю и ни на что не способна. Знаю, что не смогу вести бизнес и не хочу, чтобы это делали твои помощники, делая вид, что я полноправная хозяйка и бизнес-леди. Но мне бы хотелось кому-то помогать, или… в общем, есть девочка, очень талантливая фигуристка. Ее родители заложили квартиру, чтобы она могла тренироваться у Крестовского. У нее действительно сложная ситуация, нет ни денег, ни друзей, Алекс требует с нее платье, а они едва сводят концы с концами. Я подарила ей свое.

— И?

— Он не принял, накричал на нее и теперь Лена хочет уходить. Но она талантливая! Ты бы видел…

— А ты видела?

— Папа! — Я морщусь, вопрос получился обидный.

— Что, Настасья? Я без иронии и без издевки. Откуда ты знаешь, как талантлива эта Лена? С ее слов?

— Крестовский бы не взялся за бездарность из спального района Питера.

— Аргумент.

— И я слышала, как она катается. Бесшумно, ты даже не поймешь, когда именно она выходит из прыжка. У нее есть триксель. И она ничего не просила, я предложила сама. Крестовский объявил мне войну… точнее, это я ему ее объявила, а пострадала Лена, которая просто не смогла оплатить себе платье. Он бы не сорвался на ней, если бы не…

Хочу сказать «интервью», но вспоминать о нем неприятно.

— Что ж, твою мотивацию я понял. Теперь давай ближе к делу. На что ты предлагаешь мне потратить деньги?

— Я хочу оплатить Лене платье и программу. В качестве… м-м-м… компенсации за последствия моих действий. И, если она успешно выступит в первой половине сезона, помочь ее семье рефинансировать кредит и оплачивать расходы на соревнования.

— За процент от выигрыша? Какой-то слишком неубедительный бизнес-план. Призовые фигуристов не такие уж большие, вы же не мяч по полю пинаете.

— Это не бизнес, это что-то вроде… не знаю, фонда. Я никогда не смогу заработать много денег, но я могу потратить их с пользой и потом вернуть. Просто, чтобы… чувствовать себя нужной.

Или, скорее, не чувствовать себя никчемной.

— Настасья, — папа тяжело вздыхает, — твое желание помогать людям и чем-нибудь заниматься похвально. Но нельзя просто так дать кучу денег какой-то якобы талантливой девочке. Ты слишком мало с ней знакома и… как бы тебе объяснить… тебе не достает жизненного опыта, чтобы отличить человеческую наглость от действительной нужды.

— Ты прав, — говорю я, чувствуя, как рушатся надежды. — Я знаю, что Лена может оказаться не подругой мечты. Я думала, что, может, раз я никогда и ничего не просила… ты позволишь мне попробовать еще раз. Чтобы попытаться выровнять счет ошибок.

Хотя как его выровнять? Мама, карьера, зрение, репутация Крестовского — что еще я должна разрушить, чтобы со мной даже перестали разговаривать?

— Хорошо, — вдруг говорит отец. — Пять миллионов. В счет твоего наследства. Профукаешь — сама виновата. Возврат требовать не буду, но и больше денег не получишь до тех пор, пока не сдохну. А если что заработаешь — все твое. Только бухгалтер всем этим будет заниматься мой. Никаких переводов на счет этой Лены, ясно? Хочешь спонсировать платья или поездки — покупай платья и поездки, сама подписывай документы.

Мне кажется, я ослышалась. И если бы я не боялась сшибить стол вместе со всем, что на нем лежит, то бросилась бы отцу на шею. Наверное, ни разу еще за эти четыре года я не чувствовала себя такой совершенно счастливой!

— Спасибо!

— Рано говорить спасибо. Скажешь, если у тебя хоть что-то получится. Только Настасья… это все раскопает пресса, и я тебе рекомендую впредь следить за тем, что ты говоришь. И сначала обсуди все с родителями этой Лены.

- Я ей позвоню! — вскакиваю с места, чтобы рвануть к себе в комнату.

Такое поведение, конечно, совсем не соответствует серьезной деловой женщине, которой мне хочется быть. Скорее так радуется щенок, которому вдруг подарили красивую косточку с нарядным бантом.

— Кстати, — уже когда я в дверях, настигает голос отца, — если тебе интересно, я сегодня весь день разгребал последствия твоего звездного часа. Не хочешь узнать, к какому итогу пришли разборки с Крестовскими?

Вот она, моя ложка дегтя в идеальном вечере. Мое проклятие… притупившиеся было воспоминания вспыхивают с новой силой, и краска заливает щеки. Не мог же он?..

— Они не будут предъявлять никакие претензии и иски о клевете, но мы должны компенсировать репутационные потери. Поэтому ты поучаствуешь в пиар-проекте клуба. Скоро у них юбилей, будет шоу. Выступишь с простеньким номером.

— Что?! Но я же… да я все борты посношу!

— Крестовский сказал, ты сносно катаешься даже так. Поездишь по кругу и помашешь руками в платье от спонсора. Потом дашь интервью. Публично помиритесь с тренером, чтобы домохозяйки у экранов обрыдались. Заодно и свой проект попиаришь. А дальше можете расходиться. Но до шоу пять раз в неделю будешь ездить на репетиции, Крестовский обещал тебя натаскать.

— Он… — Я с трудом справляюсь с голосом. — Сказал это сегодня?

— Да. Буквально несколько часов назад. Что тебя удивляет?

Ничего. Ничего, кроме того, что этому мужчине мало моего тела. Он хочет все сразу: душу, сердце, надежды.