Глава девятая

Алекс

— Ну вот, — медленно говорю, — теперь и мне придется сходить в душ. Видишь, как все удачно складывается?

— Удачно? Ты привез меня сюда, чтобы дальше издеваться?! Немедленно звони моему отцу!

— Странно, совсем недавно ты от него сбежала. Все? Самостоятельность кончилась?

— Самостоятельность заключается в том, чтобы жить и справляться с этой жизнью самой, а не в том, чтобы сидеть напротив хама и слушать грязные намеки.

— Намеки? — смеюсь я. — Это было, кажется, прямое заявление. Причем здесь намеки? Ты выросла в красивую девку, крутишься возле меня, даешь провокационные интервью. Думаешь, нормальный мужик пройдет мимо трогательной невинности, безответно влюбленной в тренера?

Она ежится, и мне становится противно от самого себя. Нельзя бить так болезненно и жестко. Но черт, я вообще не могу остановиться, жадно пожираю ее взглядом. Никольская понятия не имеет, как сейчас выглядит. Как соблазнительно блестят капли воды на коже, как разошлись полы халата, обнажив коленку. Как мокрые волосы падают на лицо. Единственное, что меня бесит — ее дурацкие черные очки. Больше всего на свете я сейчас хочу снять их, чтобы увидеть ее глаза.

— Нормальный мужик и ты — несовместимые понятия.

Зато она уже на ты.

— Вот об этом и побеседуем.

А потом я тебя трахну. И это решенный вопрос, хоть ты, Настасья, и успокоилась, приняв мою фразу за издевку. Но это даже не шанс, это подарок судьбы: несколько часов, на протяжении которых она в моих руках.

— Благодаря тебе… — Я кошусь на стакан, который едва успел поймать прежде, чем встретиться с ним лбом. — Мне действительно придется принять душ и переодеться. Поэтому за те полчаса, что я занят, обдумай свои претензии ко мне.

— У меня нет никаких претензий! Я хочу, чтобы тебя в моей жизни не было!

Нервничает, а еще почему-то кажется, что не врет. Да, детка, я бы тоже очень хотел, чтобы меня в твоей жизни не было. Но я был, а ты сейчас здесь, и вариантов у нас ровным счетом никаких не осталось.

— Тогда придется подождать, чтобы послушать мои, потому что у меня их после твоего интервью море! — отрезаю я. — Сиди здесь и жди. Дверь заперта и открывается картой-ключом, лифт без нее тоже не вызвать. Мы на пятьдесят втором этаже, так что окна не открываются, да и здесь даже голуби не летают. Стационарного телефона у меня нет, мобильник спрятан. Можешь громить квартиру, конечно, но твой отец не обрадуется еще и счету за ущерб. Он, кстати, выразил готовность компенсировать убытки от твоей выходки, так что я бы на твоем месте не усугублял. Но я не отпущу тебя просто так, Никольская. Во-первых, ты задолжала мне компенсацию. А во-вторых, меньше всего мне надо, чтобы ты бегала по газетам и поливала меня дерьмом. Поэтому у тебя есть полчаса, чтобы обдумать претензии и наше соглашение. После которого ты забудешь, что когда-то я был твоим тренером. Еще налить?

— Иди к черту.

— Ну, как хочешь.

Я ухожу в душ, чтобы смыть сладкую и вонючую колу, оставляя Никольскую в гостиной. Она сто процентов попробует снова свалить, хотя как сделает это в халате? Я отдал ее одежду в прачечную, будет готова только к утру. Впрочем, с Настасьи станется свалить прямо так. Что в голове у этой девчонки, я не понимаю.

Но то, что сегодня она окажется в моей постели, понял, едва за ней закрылась дверь душевой. Я ее хочу. Какой смысл отказывать себе в удовольствии, если при любом раскладе я выйду сволочью? Она все еще неровно ко мне дышит, я чувствую, как Никольская дрожит, когда я прикасаюсь, я слышал ее интервью и вынес из него куда больше, чем она сама, наверное. Я хочу ее с того момента, как впервые увидел взрослую Настасью, порой я забываю о том, что она не видит, а порой думаю только об этом. И еще о том, что хочу ее поцеловать.

И что она метко швыряется, даже будучи слепой, маленькая стервозина.

Я сильно рискую, держа ее здесь. Никольский-старший не похвалит за самодеятельность, а несколько лишних часов поисков дорого ему обойдутся. Но поступить разумно выше моих сил. Хотя и просто: взять телефон, позвонить, сказать, что нашел ее и что Настасью можно забирать. Тогда максимум через час ее здесь не будет, а через несколько дней я вовсе забуду о том, какие мысли возникали при виде нее, закутанной в банный халат.

Хотя это вряд ли. Забыть не получится, успокоиться сейчас — тоже. Член каменный от одной мысли о том, что через несколько минут я получу все и немного сверху. И снова риск: я не уверен в том, что ее влюбленность достаточно сильна, чтобы сдаться. А мне нужен ее отклик, нужно удовольствие. Обычно я в своих силах не сомневаюсь. А сейчас невольно думаю: а если не выйдет?

Она возненавидит меня еще сильнее, пронесет это чувство через всю жизнь. Второго шанса не будет. Либо я сейчас иду ва-банк, либо звоню ее отцу, избавляюсь от избалованной занозы раз и навсегда и продолжаю фантазировать.

К черту. Я в жизни делал куда более безумные и аморальные вещи.

Я возвращаюсь в комнату и нахожу Никольскую у окна. Она наверняка слышит, что я вошел, но не двигается. Кончиками пальцев касается холодного стекла, будто пытается ощупать отражение за ним. Ночной город — вдохновляющее зрелище, и жаль, что Настасья его не видит. Возможно, тогда она бы расслабилась, и мне стало бы проще.

— Я вернулся. Ты обдумала, что я сказал?

Не рассчитываю на внятный ответ. Да и вообще хоть на какой-то. Просто иду к ней, чтобы взять то, что хочу, заставить ее вспомнить мое имя. И потому ответ застает меня врасплох, в тот момент, когда я нестерпимо близко для обычного разговора, но слишком далеко для прикосновения.

— Мне до сих пор снится, что я взвешиваюсь, вижу на табло лишний килограмм и смотрю на тебя, сжимаясь от ужаса, — тихо говорит Настасья. — Каждая из девочек живет твоим одобрением. Выпрыгивает из коньков, чтобы тренер похвалил или хотя бы не ругал. Мечтает приносить медали. Стоять на пьедестале. Зарабатывать тебе призовые. Кто-то из этой толпы, возможно, влюблен. Они не глупые девчонки, они прекрасно понимают, что шансов обратить на себя внимание взрослого мужчины, тренера, учителя, нет. И все, что им остается: твое одобрение. Знание, что человек, который им дорог, видит талант, ценит упорство и вообще на твоей стороне.

Она облизывает пересохшие губы и нервно обхватывает себя руками.

— И вот ты приносишь медаль. И радуешься тому, что он смотрит на тебя, обнимает на фотографиях, постит видео программы у себя на странице, дает интервью. Ждешь нового турнира, вдохновленная, готовая сворачивать горы ради дурацкой детской влюбленности. А потом слышишь то, что о тебе думают. О том, какая ты нескладная, несуразная, посредственная, бесперспективная. И твой мир рушится. Еще пару минут назад ты была восходящей звездочкой, а сейчас — обуза тренера. Отцовский кошелек на ножках, обутых в коньки.

Господи, как же я хочу снять с нее эти дурацкие очки!

— У меня нет к тебе претензий. Но я не хочу, чтобы все вокруг говорили, что я сдалась, что я раскапризничалась из-за первой же соперницы. Мне надоело быть поучительной историей о том, что надо уметь отступать и проигрывать. Я проиграла не тогда, когда мой этап отдали Свете, а когда весь мой мир, сосредоточенный на тебе, нахрен разнесли. Когда твое внимание оказалось спектаклем.

— Чего ты от меня хотела? — хрипло спрашиваю я. — Вы были детьми. Ты не должна была слышать тот разговор.

— Я слышала.

— Я не знал.

— Ты обвинил меня в том, что я испугалась конкуренции, обиделась на замену! Ты даже не звонил мне, ни разу с тех пор, как я вышла из больницы. Не спросил, как дела! Не поздравил с днем рождения! Просто исчез, когда я перестала приносить тебе дивиденды! И смеешь сейчас наказывать меня за то, что я об этом честно рассказала?!

— Наказывать? Я не собираюсь тебя наказывать. Между местью и наказанием, Анастасия, огромная разница. Рассказать тебе, какая?

Поднимаю руку и снимаю с нее черные очки. Настасья слишком поздно понимает, что я собираюсь сделать. Вскидывает руки, но лишь беспомощно хватается за мои запястья. Она в сотни раз слабее, а еще ее руки дрожат, и мне хочется верить, что от накатившего возбуждения, но я знаю, что скорее всего она сейчас меня боится.

— Наказывают того, кто находится в подчинении. А мстят, Настасья, равному. Мстят тому, кого не воспринимают зависимым. Хотя мне бы…

Очки летят на диван, и от застывшего в одной точке взгляда внутри все сворачивается в тугой узел.

— Хотелось обладать над тобой такой властью, чтобы получалось наказывать.

Она вряд ли понимает, какой властью обладает сама, насколько сильно сейчас выворачивает мне душу наизнанку. Я касаюсь указательным пальцем крошечных шрамов на ее лице. Очки их скрывали, а сейчас тонкие белые линии особенно четко выделаются в полумраке гостиной. Настасья пытается отвернуть голову, но я не даю, ладонь скользит по влажным мягким волосам. Она пахнет моим шампунем, кутается в мой халат, прижимая его к себе как спасательный круг. Она в моей квартире. В непосредственной близости от меня.

В моих руках. Наконец-то.

Я не хочу ждать чего-то или поступать, как порядочный человек. Я хочу — и я склоняюсь к ее губам, чтобы коснуться их, попробовать на вкус, превратить едва ощутимый поцелуй в жадную и откровенную ласку.

Мне кажется, ее кожа такая горячая, что плавится под моими пальцами. Торопливыми, немного более грубыми, чем мне бы хотелось, движениями, я стаскиваю с плеч Насти халат. Кончики пальцев будто бьет током.

Она ошеломлена, растеряна, восхитительно беспомощна. От ее полуоткрытых губ и распахнутых в изумлении пушистых ресниц я готов кончить. Интересно, это ее первый поцелуй?

Подхватываю на руки, чтобы отнести в комнату. Диван меня не устроит.

У нее все еще идеальная точеная фигурка. Не болезненно худая, не по-спортивному сухая, а практически идеальная и, когда халат падает на пол, я могу рассмотреть эту идеальность во всех подробностях. Соблазнительная грудь с розовыми набухшими сосками так и манит попробовать их на вкус.

Но полет желаний обрывает Никольская. Она отступает на шаг и упирается мне в грудь ладошками.

— Не прикасайся ко мне!

— Поздно, — говорю я, поражаясь тому, как хрипло звучит голос.

Действительно поздно. Я уже пропал, если я не трахну ее, то сдохну.

У хрупкой слабой девочки нет против меня шансов. Это какая-то идеальная смесь безумного желания, которое я чувствую не только в себе, пряного ощущения власти и легкого оттенка принуждения. Когда она вырывается из моих рук, отворачиваясь и уклоняясь, а потом сдается, расслабляется под нежными ласками, отвечает на поцелуй с тихим жалобным всхлипом.

Он как нож в блендере, оставляет от дыхалки одни куски, начисто отключает мозг. Она меня хочет, она сдалась, и пути назад просто нет.

В ушах шумит, я уже ничего не соображаю, только лихорадочно покрываю горячими поцелуями ее тело, опускаю девчонку на постель и языком касаюсь соска. Потом второго, вывожу влажные узоры на животе, невесомо глажу нежную и тонкую кожу бедер. Настасья тихо стонет, закусывает губу, и это самое возбуждающее зрелище в моей жизни. Ее глаза закрыты, но надо быть полным идиотом, чтобы не понимать, насколько обострены сейчас ее чувства.

Насколько ярко ощущаются поцелуи, ласки, насколько болезненно и сладко одновременно она чувствует осторожное, дразнящее прикосновение к клитору. Выгибается под моими руками, в последней попытке оттолкнуть. Но это скорее отчаянная попытка сбежать от собственных ощущений.

Я растворяюсь в нарастающем желании. Не хочу и не собираюсь ему сопротивляться, просто изучаю тело Никольской, как музыкант изучает новый инструмент. Пройдет совсем немного времени, и я изучу ее полностью, смогу за считанные минуты заставлять хотеть меня так сильно, как она хочет сейчас.

Настасья потерялась. Наверное, очень страшно вдруг очутиться в полной темноте, нырнуть с головой в омут новых ощущений. В ней борются желание спрятаться от меня с желанием продолжить то, что мы творим. Только я не оставляю ей выбора.

— Может быть больно, — говорю я, разводя длинные ножки в стороны.

Хотя это вряд ли. С такими тренировками и растяжкой на грани человеческих возможностей вряд ли она сохранила невинность. Во всяком случае, технически. В том, что я первый, кто к ней прикасается, сомневаться не приходится.

Перед глазами вспыхивает сноп искр, когда я медленно вхожу в нее. Горячую, узкую, принадлежащую только мне. Настасья выгибается, царапая мне поясницу, ее грудь тяжело вздымается. Я стараюсь двигаться медленно, не делать ей больно, но выдержка на пределе.

Это какое-то безумие, но за него я бы продал душу.

А продаю сердце.

Не замечаю момент, когда должен остановиться. Ее удовольствие — как наркотик, невозможно закончить, невозможно по своей воле от него отказаться. Медленные, но ритмичные движения не спеша подводят Настасью к самой черте. И когда она замирает на грани, рукой я ласкаю набухший чувствительный клитор. Каждое прикосновение — новый всхлип, раз за разом, до тех пор, пока она не забьется подо мной в оргазме.

А хочется еще и еще, и… я не могу заставить себя выпустить ее из рук. Вновь медленное соблазнение, вновь мои касания отдаются сладкими спазмами. Настасья вздрагивает, когда я касаюсь шрамов на лице, ключице, повторяю движения пальцев языком.

Она как кукла. Послушная, чувственная девочка, сдавшаяся, отказавшаяся от борьбы. Принадлежащая только мне. У нас впереди целая ночь, и я не намерен потерять ни минуты, потому что утром все закончится.

Раз за разом. Одно и то же. Обжигающие ласки — и яркая развязка.

— Ты моя, — говорю, снова проникая в нее. — Слышишь? Моя!

Переворачиваюсь, увлекая Настасью за собой, чтобы она оказалась сверху, и сердце пропускает удар от того, как она без сил ложится мне на грудь. Русые волосы рассыпаются по плечам, а на ресницах блестят крохотные бусинки-слезы. Она плачет?

— Настя… я сделал тебе больно? Почему ты плачешь?

Пытаюсь заглянуть ей в лицо, но она прячет голову у меня на плече и сжимается. Господи, как будто я ее ударил. Странная смесь жалости к ней и новой волны удовольствия от того, как она невольно насаживается на член сильнее, накрывает внезапной волной.

Свет из смежной комнаты падает на девушку, открывая то, что я не заметил раньше. Она вся в синяках и ссадинах. Разбитая коленка, огромный синяк на плече, зажившая, но еще не исчезнувшая царапина на животе. А еще шрамы от той аварии. От операции, от осколков. Сколько же она натерпелась.

— Настасья… ответь мне, пожалуйста. Почему ты плачешь?

— Я…

Голос — как шелест листьев, почти неслышен даже в абсолютной тишине квартиры.

— Я устала, я… так больше не могу. Отпусти меня, пожалуйста, ты же знаешь, что я не могу…

Сколько времени я ее мучил? Мне казалось, безумно мало, даже сейчас я чувствую сожаление, выходя из нее, укладывая девчонку на постель рядом. И одновременно хочется двинуть себе же в челюсть, потому что для нее это явно слишком. Раз за разом доходить до крайней точки, и падать в пропасть, кончать, а потом снова погружаться в чувственное напряжение. Для слепой девчонки это практически сенсорная перегрузка, ее бьет мелкая дрожь, и я чувствую горький привкус злости на себя.

— Тише, детка… не бойся. Прости, я перегнул палку. Очень сложно остановиться, попробовав тебя…

— Саша… — Она всхлипывает. — Молчи! Я прошу тебя, замолчи! Оставь мне хоть что-нибудь от дурацкой влюбленности. Я тебя никогда больше не увижу. Почему ты не можешь просто исчезнуть?!

Меня очень давно так никто не называл. Наверное, с тех пор, как умерла мама. Имя Алекс прочно прикипело еще в школе. Кажется, тогда было модно сокращать имена на западный манер. Кристина — Крис, Серега — Серж, а я стал Алексом. Когда начал тренировать, долго привыкал к официальному «Александр Олегович», а теперь тихое грустное «Саша» рвет нахрен душу.

— Прости.

Я не знаю, за что извиняюсь, потому что не изменил бы ни минуты близости с Настасьей. Даже под угрозой немедленной казни бы не изменил.

— Поспи.

Наверное, я должен уйти в гостиную, но не могу заставить себя сдвинуться с места. Смотрю на нее, жадно запоминаю черты лица. Во сне Настасья совсем другая. Такая же красивая, но еще и расслабленная. Крошечная, привыкшая спать клубочком, как котенок. Я касаюсь шрама прямо рядом с глазами. Напоминание об аварии, о плате за дурацкую, как она сказала, влюбленность.

Я сижу рядом с ней до самого утра, а потом, когда первые лучи рассвета проникают в комнату, отправляюсь за телефоном. Все внутри восстает против этого решения, но я должен позвонить ее отцу. Даже если придется расплатиться за слабость и ночь с Анастасией Никольской.

— Слушаю. — Голос ее отца уставший, но не сонный.

— Это Крестовский. Я ее нашел. Спит у меня. Можете забирать.

— Понял, еду. В порядке?

— Расстроена. Испугалась. Но, думаю, очухается.

— Понял, спасибо. Буду через час максимум.

У меня есть целый час, чтобы на нее насмотреться. И запомнить, выжечь в памяти каленым железом момент, когда она все же просыпается. Не понимая, где находится, не слыша, что я рядом, просто открывает глазки и несколько секунд будто верит, что тьма ей приснилась. А когда сонливость слетает, и наступает жестокая реальность, у Настасьи вырывается тихий вздох, почему-то очень похожий на всхлип.

И вот теперь мне окончательно становится хреново. Каждый день просыпаться с надеждой, что тьма рассеется и понимать, что чуда не произошло… да что такого эта девчонка сделала мирозданию, что оно так с ней обошлось?