Глава восьмая

Настасья

Жизнь перевернулась с ног на голову. Я еще никогда не чувствовала такой удушающей, накрывающей с головой, паники. Записывая интервью, я предполагала, что Крестовский будет злиться, что отец окончательно во мне разочаруется. Во мне говорили злость, обида, ощущение тотальной несправедливости от того, что Крестовский — звезда, эдакий самоуверенный самовлюбленный красавчик с плеядой звездочек. А я сижу в четырех стенах, недостойная даже приглашения на день рождения клуба или на ежегодное шоу «Элит». Ну да, конечно, она же слепая, как она это шоу смотреть-то будет?

Да и вообще подведшие тренера ученицы не достойны доброго слова.

Не знаю, чего хотела добиться интервью. Выплеснуть накопившееся, объяснить как-то всем, что я сделала то, что сделала не потому что лишилась очередной медальки или уже повесила на себя золото мира. Что было больно, обидно, что я бы боролась за каждый старт, если бы не приговор человека, на которого я смотрела, как на бога. Сколькие из тех, кто называл меня слабачкой, слившейся из-за первой конкурентки, слышали от близкого человека «посредственность, ничего из себя не представляющая». И сколькие при этом пожали плечами и совсем не расстроились?

Поэтому я понимала, что Алекс придет в ярость, но оказалась совершенно не готова к ней. Когда услышала его голос, сердце замерло, а когда поняла, что он в буквальном смысле готов меня уничтожить, забыла, как дышать. Раньше мне казалось, что пренебрежение и равнодушие того, в кого ты влюблена — это самое плохое, что может случиться. Но раньше я не ощущала его ненависти.

Потом позвонил отец, и глухое тоскливое разочарование в его голосе окончательно добило решимость стоять на своем праве давать интервью и говорить правду.

Я сбежала.

Оставила Макса с покупками возле фонтана в торговом центре, а сама вышла через запасной выход возле туалета. Без телефона, без кредитки, с наличкой, снятой в ближайшем банкомате, в кармане.

Это был безрассудный, иррациональный побег, но мне словно перекрыли кислород, я поняла, что если не уйду, то просто сдохну там, где я сейчас. Только как выжить без зрения в одиночестве? Кем пойти работать? Куда уехать? Я бы, наверное, могла оформить какое-то пособие, если бы знала, как. Но без помощи извне шансов ноль.

Мысленно всю дорогу я лихорадочно перебирала варианты. Позвонить брату? Попросить помощи, сказать, что мне невыносимо, что я хочу уехать, я не знаю, в интернат для инвалидов, да хоть куда?! Или Ксюхе и попросить помочь тайно ото всех, не выдавая меня… хотя вряд ли жена брата на это пошла бы.

Позвонить Никите? Мы совсем мало общались. Друзей у меня не было. Только наличка, документы и совершенная растерянность. Ноги сами принесли в знакомую любимую кофейню, где я не была с тех пор, как дружба со Светой кончилась.

Очень хотелось перевести дух, хоть как-то успокоиться и подумать, что делать дальше. Я заказала латте, а еще попросила неразговорчивого бармена описать декорации во внутреннем дворике. В детстве я обожала их рассматривать, а сейчас могла только касаться.

А потом, сидя на качелях и пытаясь пить слишком сладкий кофе, я разревелась, поняв, что детская влюбленность никуда не делась. Что я все еще вздрагиваю, услышав его голос, что помню каждую похвалу в свой адрес и особенно четко — малейшую деталь подслушанного разговора. И не могу избавиться от этого, разжать тиски, давным-давно сжавшие сердце.

Разумом пытаюсь говорить себе, что я взрослая, а взрослые не влюбляются в тренеров и уж точно не боятся их злости. Но во мне никогда не было необходимой внутренней силы.

Все в кофейне навевало не самые веселые воспоминания, поэтому я бреду по улице и чувствую, как наступает ночь. У нее особый запах и звук. Это ощущение невозможно описать, его можно только почувствовать. Закрыв глаза и вслушавшись в шум ночного города, в далекий приглушенный смех, музыку из окон автомобилей. Центр никогда не спит, и мне совсем не страшно брести по улице, но через несколько часов все стихнет, и оставаться здесь станет опасно. Нужно найти гостиницу, хостел или еще какое-нибудь место для ночевки…

А завтра позвонить брату и рыдать, умолять, уговаривать, чтобы он нашел мне новый дом, потому что в старом я оставаться больше не могу. Не могу вечно жить напоминанием о потерях отца. И о жизни, которая могла бы быть.

Сначала чуткий слух улавливает торопливые шаги за спиной. Я сторонюсь, чтобы уступить спешащему дорогу, но чужие руки вдруг крепко обхватывают меня за плечи и тянут куда-то в сторону. От страха, лишившего голоса, я не могу даже вдохнуть.

— Попалась!

Шум машин, гул ночного города, музыка из баров и ресторанов — все смешивается в единую какофонию звуков, от которой раскалывается голова. Я не могу дышать, но не потому что мужские руки сдавливают грудину, а потому что снова слышу его голос. Он очень близко, дыхание царапает кожу. Мне кажется, я слышу, как бьется сердце мужчины, но на самом деле это лишь иллюзии перепуганного мозга.

— Пусти! — рвусь на свободу, но не так-то просто сдвинуть его руки хотя бы на миллиметр.

— Думаешь, можно разрушить мою репутацию и просто сбежать? Нет уж, крошка, так не пойдет. Хотела войны? Сейчас получишь.

— Пусти! Я буду кричать!

— Кричи сколько угодно, твои ориентировки передали ментам с пометкой, что ты буйная и неадекватная.

— Я не буйная! — задыхаюсь от возмущения.

— Я вижу.

— Отпусти немедленно!

К моему удивлению он вдруг слушается. Я не чувствую опоры и отшатываюсь, но, к счастью, успеваю опереться на стену и не упасть.

— Отпустил. Куда побежишь? Я ведь все равно догоню. Зачем ты хочешь сделать себе больно, Настасья?

— Не стыдно издеваться над слепой девушкой?

— Не стыдно втыкать мне нож в спину после всего, что я для тебя делал?

— Ты разрушил мою жизнь!

— И ты решила разрушить мою в ответ? Давай посмотрим, что у тебя выйдет. И до чего ты доиграешься…

Я оказываюсь зажата между стеной и его телом, хотя разницы никакой: стальные мышцы под моими ладонями внушают иррациональный страх. Да он же одним движением способен стереть меня в порошок! И о чем я только думала?

Но я знаю, о чем. Мне было обидно. Так обидно, что разум отключился, уступил дорогу эмоциям. Я перешла дорогу Алексу Крестовскому, и теперь он это так не оставит, его, в отличие от большинства, не трогает хрупкая девочка в черных очках. Ему плевать на меня, для него существует только его репутация, его жизнь, его успех. Ради которого он шагает по головам и судьбам.

Чувствую, как губ касаются холодные пальцы, отворачиваюсь в последнем, беспомощном желании оказаться где-нибудь далеко-далеко…

— Не трогай меня! Не смей… не прикасайся!

— А на что ты рассчитывала, поливая меня дерьмом на федеральном канале? Что я куплю тебе пони? За поступки надо отвечать, радость моя. Не готова — сиди у папочки под крылом и не вякая.

— Да, как все девочки, из родителей которых ты вытащил деньги под обещания медалей!

Нельзя так делать, нельзя такое говорить, нельзя бить как можно больнее, но как же хочется! Как хочется ударить так сильно, чтобы он замолчал, чтобы проклятый голос перестал вспахивать душу, чтобы руки куда-то исчезли, прекратили меня касаться, вызывать мелкую дрожь.

И, словно боги всех миров вдруг слышат меня, прикосновение заканчивается, сменяется стальным хватом пальцев на запястье. Вырваться нет шансов. Так странно: чужая рука должна давать мне уверенность в том, что я не упаду, не врежусь в какое-нибудь препятствие, но почему-то становится еще страшнее, когда Крестовский тянет меня куда-то… понятия не имею, куда!

— Пусти! — пытаюсь вырваться, но с таким же успехом можно пытаться поднять гидравлический пресс. — Куда ты меня тащишь?!

— А ты куда собиралась? На вольные хлеба? Наплевала на всех, кто за тобой бегал. На отца, на охрану. И как свободная жизнь? Пора взрослеть, Настасья.

Начинается дождь. Первые капли дождя падают на меня в тот момент, когда мы выходим на проспект. А когда походим к машине, я почти насквозь мокрая. Безумно холодно в тонком платье, зуб на зуб не попадает.

— Я с тобой никуда не поеду!

Бесполезно. Он или не слышит, или не слушает, практически силой запихивает меня в машину. Я слышу, как хлопает дверь у водительского сидения, шум мотора, звуковой сигнал шлагбаума, выпускающего нас с парковки.

— Я буду кричать! — предупреждаю я.

В ответ на это Крестовский просто включает музыку. Я не могу выносить такие громкие звуки, они раздирают меня на части, голову словно сжимают тиски. Я закрываю уши руками и прошу:

— Выключи… очень громко!

— Тогда не истери, — следует ответ.

В машине пахнет апельсином и мятой. Испанским лимонадом, запахом из далекого прошлого. Удивительно, но запах пробуждает воспоминания о море. А стук дождя по стеклу — о ливнях в тропиках, когда непередаваемый аромат дождя и моря смешиваются и хочется прилечь у окна, чтобы смотреть, смотреть, смотреть, как блестящие капли стекают по зеленым глянцевым листьям.

Мы едем недолго, ночью дороги пустые. Машина останавливается, затем снова трогается, уже очень медленно. Значит, это парковка. Мы не поехали домой или в «Элит». Тогда куда? К отцу в офис?

— Выходи! — дверь рядом со мной открывается.

— Где мы?

— Выходи, я сказал.

Приходится подчиниться. Крестовский все так же тащит меня за собой. Мокрое платье неприятно липнет к телу, от холода зуб на зуб не попадает. Я так занята собственными ощущениями, что не сразу догоняю смысл того, что происходит.

— Здравствуйте, Александр Олегович, — слышу нежный женский голос.

— Меня ни для кого нет. Телефон отключить.

— Хорошо, Александр Олегович. Ваша почта.

Он что, привез меня к себе домой? На кой черт Крестовский это сделал, он поехал крышей?

Я открываю рот, чтобы попросить девушку набрать номер отца, но Алекс тянет меня дальше, к лифтам.

— Не хочу я к тебе! Позвони отцу немедленно!

— Ух, как заговорила. Ты же от него сбежала. Уже нагулялась? Нет уж, Никольская. Сейчас тебя ищет вся охрана твоего отца. Он сам бегает по злачным местам в поисках дочурки. И, раз уж представилась такая возможность, хочу с тобой побеседовать. А утром позвоним папочке и пусть он тебя забирает.

— А если я не хочу с тобой разговаривать?

— Значит, разговаривать не будешь. Будешь слушать! — отрезает Алекс.

Лифт издает протяжный звук, двери открываются — и мы оказываемся в просторной кабине, где пахнет дорогими женскими духами и кофе. Наверное, кто-то вез целый пакет отборных обжаренных зерен! Я только сейчас понимаю, как голодна, но вряд ли в планы Крестовского входит ужин. Теперь меня трясет не только от холода, но и от страха, но, к счастью, внешне это совершенно одинаково.

Ненавижу это состояние полной беспомощности. Я могу ходить по знакомым местам. По дому могу без трости, по саду тоже, хотя отец не разрешает. С тростью могу ходить практически везде, а если с собой есть навигатор, то ориентируюсь в городе я порой намного лучше курьеров доставок еды.

А вот в незнакомых помещениях я превращаюсь в комочек напряжения. Боюсь сдвинуться с места и налететь на что-нибудь. Упасть, порезаться, удариться, добавить к куче шрамов после аварии еще парочку.

Квартира Крестовского — настоящее подземелье для слепого. Холодное, нелюдимое. Наверняка серое и черное, с кучей металлических оттенков, геометрических линий и огромными пустыми пространствами. Очень холодная и тактильно пугающая квартира.

— Так, — слышу голос Алекса, — сейчас ты идешь в душ и переодеваешься в сухой халат, поняла? Потом пообщаемся.

— Я…

— Да, я понял, ты никуда не собираешься идти. Сдохнешь от пневмонии только потому что шило в заднице не позволило переодеться. Давай-давай, в душ, я сказал.

Ненавижу! Его, себя, такие моменты…

— Я не знаю, где душ.

Мужчина подводит меня к какой-то двери и кладет руку на косяк. Я слышу удаляющиеся шаги, затем — шум воды.

— В кабину сама зайти в состоянии?

— Да, — отвечаю сквозь зубы.

— Вот и молодец. Вперед.

Дверь за мной закрывается. Жар от воды согревает, и я понимаю, что упрямиться дальше просто неразумно. Если останусь в мокром платье, заболею и все станет только хуже. Нащупываю замок и несколько раз проверяю, что дверь точно заперта. Тут же слышу:

— Размечталась. Дверь отопри.

— Зачем?

— Затем, что ты в неадеквате, раз сбежала, и я не собираюсь давать тебе шанс на новую выходку. Дверь отопри, иначе я тебе ее вынесу.

— Если ты завалишься сюда, пока я в душе, следующее интервью будешь давать в отделении полиции, ясно? — рычу я, но защелку обратно поворачиваю.

Чувство уверенности тут же сменяется ощущением, что я у всех на виду. Даже проверяю несколько раз, что дверь все еще на месте, а потом долго вслушиваюсь в звуки из квартиры. Но Крестовского, кажется, нет рядом. Это не слишком успокаивает, я все равно что в клетке с тигром. И пусть зверь куда-то отошел, лежит себе в углу и лениво машет хвостом, он все равно настороже.

Стою перед зеркалом. Смешно. Эта привычка из той, прошлой жизни. Сейчас с таким же успехом я могу смотреть в микроволновку или в глухую стену. Но привычка еще сильна, это стояние возле раковины даже успокаивает. Несколько секунд, чтобы обрести душевное равновесие и начать раздеваться.

От горячей воды по телу разливается блаженство. Я с наслаждением стою под душем, смываю усталость и тоску прошедшего дня. Жаль, что после меня не ждет родная теплая постелька… или хоть какая-то. Увы, но впереди маячит непростой разговор с Крестовским. Хотя какой разговор? Он будет орать, я — уйду в глухую оборону. Потом он позвонит отцу, и адская ночка продолжится уже в машине, а затем и дома. На это невозможно настроиться и перегрузить нервную систему за пятнадцать минут в душе.

Как же я устала! Кажется, каждая клеточка тела в напряжении, спина ноет и мечтает о паре часов в бассейне. Еще час с небольшим назад я думала, как буду жить самостоятельно, вдали от опостылевших жалости и осуждения, а сейчас мечтаю, что отец найдет мне тренера в бассейне. И перестанет заставлять ходить на каток, потому что после всего случившегося я не выдержу еще одной тренировки с Крестовским.

Стук в дверь вырывает из невеселых мыслей.

— Ты там утонула? Если не выйдешь через три минуты, я зайду сам.

— Выйду! — рявкаю я.

Надоел со своими командами.

Я едва не падаю, ступив на пол мокрыми ногами. Еще минуту ощупываю стены в поисках полотенца. Спросить мешает гордость, но Крестовский кричит сам:

— На вешалке чистый халат.

Полотенца нет, только огромный махровый халат, который я запахиваю с особой тщательностью. Приходится поддерживать полы, чтобы не споткнуться. Но меня окутывает запахом свежести, а еще он очень теплый. Хочется прямо в халате свернуться где-нибудь клубочком и немного поспать.

Но я выхожу в квартиру и растерянно замираю посреди коридора, понятия не имея, куда идти и как не встретиться лбом с косяком или дверью.

— Сюда. — слышу голос Крестовского.

Подойти и проводить не царское дело. Я осторожно иду на голос, борясь с желанием вытянуть руку. Почему-то не дает гордость. Лучше врежусь лбом в какую-нибудь полку, чем буду беспомощно ощупывать пространство перед собой. Даже не знаю, где моя трость… я выронила ее еще на улице, подобрал ли Алекс?

Когда оказываюсь в комнате, Крестовский все же подходит и усаживает меня в кресло. Слышу звон бокалов, звук льющейся жидкости, а потом в руки дают стакан с чем-то алкогольным на запах.

— Пей.

Пробую на язык. Кажется, это что-то крепкое, смешанное с кока-колой. Я не очень хорошо разбираюсь в напитках. Крестовский садится напротив, я слышу скрип ножек кресла по паркету.

— А вот теперь давай побеседуем. Сначала.

— А потом ты позвонишь отцу, наконец, и скажешь, что нашел меня?

— А потом я тебя трахну. Потому что давно хочу и потому что ты, Никольская, очень долго на это напрашивалась.

Руки действуют прежде, чем соображает голова. Одним резким движением я выплескиваю коктейль прямо в лицо Крестовскому. По крайней мере в ту сторону, где, как мне кажется, он сидит. Судя по звуку, попадаю четко в цель. А потом, поняв, что пламя ярости внутри никак не угасает, с силой швыряю в ту же сторону стакан.