Глава 11. Глеб

Смотрю на Настю, желая знать, хватит ли у неё ума слезть с этой горки. Даже мне стоя внизу видно, что боится девчонка. Сидит там сама не своя, чуть ли не ёжится.

А ведь это явно не тот случай, когда стоит бросаться навстречу своим страхам, побеждая их. Это скорее случай, когда не надо изображать из себя то, чем не являешься.

Она как-то неожиданно смотрит на меня. Раз – и наши взгляды встречаются. Ощущение, что даже отсюда пропитываюсь вселенской скорбью, страхом и отчаянием в её глазах.

Детский сад какой-то. Может, пора уже слезть, раз так хреново?

Сестрёнка отводит взгляд, и у меня в горле резко пересыхает. Ощущение, что попахивает чем-то стрёмным. Вот только предчувствий идиотских мне не хватало, как и волнения за эту дуру. Не дождётся.

Я не успеваю просто забить и уйти – Настя ныряет в трубу. Резким, стремительным движением, явно ломающим страх сквозь силу, будто в этом важность какая-то.

Это её решительное действие как удар мне под дых. Вспоминаются тот её взгляд беспомощный и подрагивающее хрупкое тело.

Дождалась всё-таки. Добилась своего – мне не по себе. За весь опыт участия в съёмках в качестве каскадёра всякого повидал, всегда всё контролировал, а тут…

Застываю в странном оцепенении, обводя взглядом изгибы и длину горки. Ощущение, будто всё остальное и существовать перестаёт. Только я и труба, которая засосала в себя сопливую школьницу, которая слишком доверительно жалась ко мне во время поцелуя несколько дней назад.

Теперь её вообще не видно. Дурацкая конструкция у этой горки – даже силуэта движущегося не разглядишь. А если вдруг застрянет или запаникует? Мало ли что. Где хоть какой-то долбанный контроль сотрудников за ситуацией? Таких идиоток вообще пускать на подобные развлечения не надо.

Ну давай уже, плюхайся в воду, сестрёнка ты моя навязанная.

Сжимаю кулаки. Это у меня уши заложило, или тут воцаряется гробовая тишина? Хотя порой она сменяется какофонией звуков и приглушённых голосов. Когда в себя прихожу.

Вообще-то прошло немало времени. Мне надоело ждать. Я просто иду к той самой горке – места там хватит на двоих. Как-то не тянет меня быть свидетелем сопливой драмы с привлечением всех вокруг, лучше перестраховаться.

Никогда не угадаешь, что с тобой случится в любую из долбанных секунд. Мама всегда радела за добро и мир вокруг, а потому сдавала свою кровь. Редкая группа, универсальный донор. И, естественно, перед переливанием ей приходилось сдавать анализы, в том числе и на кровь.

Казалось бы, в таких мероприятиях должно контролироваться всё от и до. И уж тем более туда никак не должна была попасть инфицированная игла. Не говоря уж о том, что никакой иглой нельзя, чёрт возьми, пользоваться повторно.

Но у мамы не было больше подозрений, откуда эта болезнь могла к ней попасть. Осторожность в медицинских учреждениях была вопросом, который подразумевался сам собой. Это как дышать, зная, что вдыхаешь воздух. Долгое время мама вообще даже не подозревала заражения – представить не могла. Списывала своё состояние на обычное недомогание. Ведь она и вправду немного расклеилась до этого, поэтому дальше анализов её очередное донорство не прошло. Организм был ослаблен, сказали приходить в следующий раз.

От СПИДа сейчас почти не умирают – а вот от безразличия очень даже. Тут лекарства не помогут, только погубят.

Конечно, у мамы с папой было не всё гладко и до этого. Но никогда не прощу отца за ту реакцию, что я первой увидел в его глазах, когда он понял, что всё запущено и со здоровьем его жены, с которой прошёл чуть ли не всю свою жизнь. Облегчение. Долбанное облегчение.

Ощущение, что мне одному было не всё равно в той ситуации. Ей было. Ему тоже. Он, видите ли, устал. Пожить захотел, для чего ей умереть понадобилось.

А потом я узнал, что жить он начал ещё даже во время её агонии. Пока мама умирала, пока я пытался её вытащить, пока когда-то крепкая семья рушилась на части.

А потом моему папашке хватило наглости, едва переждав сорок дней, сообщить о том, что он вот-вот женится. Натянуто улыбаться мне в лицо, всем видом безмолвно прося поддержки, фотки мне показывать, о новой женщине и дочке её рассказывать.

Хорошо хоть в глазах его видел, что понимал он всё.

Это не моя семья. Эта долбанная новая семейка не имеет ничего общего со мной. Я не часть её, и никогда не буду.

Я начал копить деньги на покупку отдельной квартиры. Работал как проклятый, брал самые сложные роли, за которые больше платят. Сначала была мысль послать папашу и уехать снимать отдельную хату на следующий же день, как узнал про его скорую женитьбу. Но потом понял, что это не то. Не дам я ему эту свободу, буду мельтешить перед ним с самым угрюмым видом, являя собой хоть какое-то подобие его совести.

Если я уйду сейчас – только облегчу ему участь. Когда ушла мама, не дрогнуло у него ничего. Поскорбел для вида, ну может, немного воспоминания нахлынули, и что-то искреннее было. Но быстро перестроился, свадьбу планирует чуть ли не у неё на костях.

День, когда я узнал о свадьбе, нехило по мне ударил. Даже не помню, что я делал и как, функционировал ли вообще. Очнулся, наверное, только у порога школы будущей «сестрёнки». Сам не знал, каким ветром меня туда принесло и зачем.

Хотел ли я увидеть Настю? Вряд ли. Её лицо и без того впечаталось в сознание. Хватило нескольких фоток в долбанных соцсетях. Она почти не использовала фильтры, толком не позировала, себя не выпячивала. Живая, настоящая. Ещё глаза эти светло зелёные большие, взгляд оленёнка какого-то. Так и не скажешь, что дочка своей мамаши. Та смотрит иначе, увереннее и наглее.

Но даже видя эту разницу, ни на секунду не допускал, что яблочко от яблони далеко упало, или что Настя не в курсе подробностей романа своей любимой мамули.

Ещё тогда, в первый раз глядя на фотки будущей сестрёнки, я решил, что она – лучший вариант для моего окончательного и бесповоротного отдаления от новообразованного подобия семьи. Вряд ли хваткая мамаша смирится, если я испорчу её сокровище. А внешность дочурки вполне вдохновляла на подобные мысли. Я купил билеты в Испанию на каком-то раздрае, который не отпускал почти ни разу за весь чёртов день.

Пока Настя не кинулась меня обнимать.

Это было странно. И мучительно. Простые объятия обычной школьницы буквально выжигали что-то внутри. Раздрай сразу отступил, но на его место пришло что-то другое. То ли опустошение, то ли надрыв какой-то сильный, неожиданный и застающий врасплох. В общем, до странности непонятное ощущение в груди.

Это немного напрягло. Заставило задуматься, а смогу ли я воплотить свой план в жизнь, если мне даже обнимать девчонку невыносимо. Так и не смог. А если ещё и любезность изображать… А ведь без этого никак, не насиловать же её.

Так и метался несколько дней. Приглядывался, испытывал. И себя, и её.

А потом она сказала, что ей жаль. Неожиданно сказала, смотрела так тепло, по имени чуть ли не нежно звала.

Меня чертовски насторожило то, как легко я был готов в это поверить. Поддался дурацкому порыву, да меня чуть не унесло тогда, оторваться от неё не мог. Ещё и целовать полез. А она, дура, не сопротивлялась.

А ведь Настя и вправду снилась мне, я не соврал. Мне снился первый день нашей встречи, когда она бросилась меня обнимать. Только во сне я не сопротивлялся. Прижался тесней, вдыхал запах её волос, пропускал сквозь пальцы шелковые пряди, пробовал на вкус нежную кожу, ощущал своими губами её губы… Так ярко, так остро, что и сном не назовёшь. Проснулся с сильным желанием, более мощным, чем когда-либо.

И, как назло, в следующий же день после сна сидел с Настей на задних сидениях машины и случайно бросил взгляд на её телефон, в который она усердно втыкала. Девчонка изучала инструкции по первому поцелую. Серьёзно так читала, вдумчиво. Я с трудом сдержал смех, глядя на этот сосредоточенный вид сестрёнки. И вдруг поймал себя на мысли, что это первый раз после смерти матери, когда меня потянуло улыбаться.

Зато к концу дня меня на это совсем не тянуло. Меня нехило шарашило воспоминаниями и сна, и вполне реального поцелуя, и словами о Кирилле, и теплотой её неожиданной… Понял, что нафиг все планы. Видимо, притворяться – совсем не моё. Поэтому вживаться начинаю, крышу уже чуть ли не сносит от дочери той, кого ненавидеть должен. И вроде как ненавижу и до сих пор.

Это всё она, чёртова мягкость Настина. И даже думать не буду, чем она вызвана – скорее всего, мой отец попросил со мной подружиться. Другого объяснения не было, ведь жалей Настя на самом деле, вряд ли стала бы на следующий же день после этих слов своей маме со свадьбой помогать.

Так что всё дочурка знала и ни о чём не жалела. Врала, глядя мне в лицо, а чуть ли не поплыл, как идиот. Мне нельзя обманываться, нельзя в неё погружаться. Поэтому отныне никаких планов – просто отдаляюсь, сам по себе. А потом переезжаю, оборвав все контакты.

А чтобы сестрёнка не обломала моё решение своей очередной попыткой до меня достучаться или, уж тем более, подружиться – воспользовался ситуацией, когда она ко мне в телефон смотреть начала. Ничем не дал понять, что вижу, загуглил, как ни в чём ни бывало то, что наверняка оттолкнёт наивную дурочку. И, судя по мгновенно накалившемуся напряжению в машине, сестрёнка купилась. И вправду поверила, что я задумал с ней переспать и избавиться от неё.

Вот и хорошо.