Глава 44. Арина

Лифт едет слишком медленно. А я уже готова реветь в три ручья.

Зачем я вообще отпустила гулять их одних? Нет, они были не одни – с Альбертом, но вдруг он в этой суматохе потеряет их? И они, испугавшись, убегут?

Смотрю на Августа в надежде, что он, как всегда, сейчас утешит меня, успокоит и скажет, что всё хорошо.

Но он не говорит. Нервничает так же, как и я. Ругается на проклятый лифт, который едет безумно медленно, останавливаясь почти на каждом этаже.

– Ну, жестяная коробка! – бьёт по дверце, и от этого мне становится ещё страшнее.

Если он такой… значит, всё и правда может кончиться плохо?

Слёзы выступают на глазах, сердце начинает колотиться быстрее. Паника захлёстывает с головой, и я чуть ли не сама готова биться об эти двери, лишь бы они наконец раскрылись.

Наконец лифт останавливается на первом этаже. Мы оба буквально выпрыгиваем из него и, не останавливаясь, бежим на улицу. Охранник внутри пытается меня остановить, что-то предупреждает, но я вырываюсь и мчусь следом за Пятницким.

Нет, я просто так девочек не оставлю! Не буду сидеть сложа руки, пока не увижу Настю и Машу!

Вылетаю за дверь и вижу людей – все ещё суетятся, торопятся, кто-то оглядывается, кто-то что-то кричит. К нам сразу подбегает один из охраны, Паша.

– Альберта видел? – сразу спрашивает Август.

Паша теряется, мотает головой. Вряд ли в этом хаосе он вообще успел кого-то разглядеть.

– А м-медведь г-где? – резко начинаю заикаться.

– На заднем дворе.

Он уже на территории отеля?..

Я тут же хватаюсь за руку Августа, чтобы не упасть. Ноги от страха подкашиваются, паника комом встаёт в горле, и мне хочется закричать – громко, отчаянно, так, чтобы услышали все. И девочки быстро прибежали сюда, целые и невредимые.

– Транквилизаторы нашли?

– Нашли, но… Все, что были – пару штук – выпустили. Ему хоть бы хны: как бегает, так и бегает. Доза маленькая, всё же для таких тушек не предназначалась.

Пятницкий, снова выругавшись, нервно трёт подбородок. И вдруг протягивает руку Паше.

– Пушку дай.

Он его пристрелить собрался?..

Да пусть делает что хочет – лишь бы девочки были вне угрозы!

Охранник сомневается, но пистолет из кобуры всё-таки достаёт. На вид – почти игрушечный, но по тому, как тяжело он ложится в руку… настоящий. Август убирает его за пазуху, и тут же неподалёку раздаётся:

– Папу-у-уль-я-я-я! – доносится весёлый, звонкий голосок.

И я сразу узнаю его. Маша!

Мы одновременно оборачиваемся, и я вижу бегущего Альберта с Машей на руках.

Облегчение на секунду накрывает всё тело, будто меня отпускает тугая петля. Фух. С ней всё в порядке… И судя по её улыбке и смеху, она толком даже не поняла, что случилось.

Но… где Настя?

Смотрю за спину Альберта – она не бежит следом.

Её нет.

Нет…

Где моя Настя?!

Мужчина опускает малышку на землю, и та тут же несётся к отцу.

– Папулечка, привет!

Во рту всё пересыхает. Боюсь пошевелить языком, боюсь выдавить из себя вопрос, от которого зависит всё. И Август опережает меня:

– А Настя где?

Глаза Альберта на секунду вспыхивают страхом.

– До всей этой суматохи она убежала собирать маме цветы. Потом начался хаос… Я повернулся – а её уже нет. Я сейчас же вернусь обратно, и…

Слёзы сами вырываются из глаз. И я первая срываюсь с места, не думая ни о чём. Мне срочно нужно спасти свою дочь!

Но хватка на запястье не даёт и метра пробежать.

– Куда собралась? Здесь стой! – гаркает на меня Август, дёргая меня на себя и возвращая на место. – Ещё тебя потом искать не хватало.

– Но там Настя! – протестую, вырываясь. Как я могу просто бросить свою кровь?! Своё золото, которое досталось мне огромным трудом. Которое я люблю всем сердцем. Да если с ней что-то случится… Я себе этого не прощу. Смысла жизни больше не будет.

– Возьми Машу и идите в отель. Я позабочусь обо всём остальном, – звучат стальные слова.

– Нет, не пойду! – опять вырываюсь, и на удивление меня отпускают. Но ненадолго. Из рук Августа попадаю в стальную хватку Альберта.

– Альберт, уведи её, если сопротивляться будет, – следует холодный приказ.

– А чего случилось? – взволнованно спрашивает Маша, всё ещё не понимая, что к чему. Смотрит на меня испуганными глазами. – Ариш, почему папа такой злой?..

Я не успеваю ничего осознать, как Пятницкий уже срывается с места и мчится на задний двор. Так и тянет ринуться за ним следом – прямо сейчас, не думая ни о чём, – но Маша вдруг начинает дрожать. Мелко-мелко, всем телом, будто её ледяной водой окатили. Кажется, до неё наконец доходит.

– Настя потерялась? – выдыхает она, и сама чуть слезами не захлёбывается.

Подхватываю её на руки, прижимаю к себе крепко, до боли, будто так могу защитить сразу от всего на свете. И всё равно глазами цепляюсь за Августа, за его спину, за то, как он исчезает за зданием.

– Папа найдёт её, – пищу, цепляясь за эти слова, как за спасательный круг. – Альберт, подержите Машу и отнесите в отель… я пойду следом.

– Нет, – резко загораживает путь охранник. – Вы, Арина Михайловна, идёте внутрь. Это приказ начальства, и я обязан его выполнить. Будете сопротивляться – вырублю. Либо решим мирно, либо с увечьями.

Я раскрываю рот от этой наглости – на секунду даже забываю, как дышать.

И тут же чувствую, как меня буквально тянут в отель, даже не давая возразить.

Внутри отеля – тот же хаос, только громче. Теснее. Душнее. Люди мечутся, кричат, налетают ко мне с вопросами, возмущаются, требуют объяснений. Кто-то хватает за рукав, кто-то нависает лицом прямо в лицо – а я лишь сильнее прижимаю к себе Машу. Она сжалась в комочек, уткнулась мне в шею и едва слышно всхлипывает, дрожит, как птенец.

Меня выдёргивает из толпы Катя, наш врач. Своими быстрыми, уверенными руками – как спасательный трос. Паша тем временем пытается объяснить людям сложившуюся ситуацию, но его голос тонет в гуле.

– Так, – Катя вдруг хватает меня за щёки, заставляя смотреть на неё. – Вы бледная. Сознание теряете? Нашатырь?

Мотаю головой, не в силах ответить. Во рту сухо, язык будто чужой.

– Не беспокойтесь, – продолжает она, уже мягче, но всё равно цепко держит мой взгляд. – Наталья уже связалась с соответствующими службами. Скоро нам помогут.

– Дочка… – вырывается шёпотом. Меня сейчас мало волнует отель, люди в нём, их крики и претензии. Да, жестоко. Но всё, что держит меня на ногах и одновременно ломает изнутри – это моя родная дочь. – Потерялась…

Вижу в её глазах растерянность. Помню, что у нашего врача была дочка. Она должна понимать, что я сейчас чувствую.

– Найдётся! – уверенно говорит Катя, будто одним словом может прибить мою панику к полу. – Людей много, кто-нибудь малышку мог забрать, чтобы не затоптали. Охрана вон как суетилась. Уверена, всё будет хорошо. Вы только на меня смотрите, хорошо?

Киваю, но будто в тумане. Слышу слова, но они проходят мимо, не цепляются. Как будто сознание уходит, расплывается, но я не имею права закрыть глаза. Плыву в пространстве, держусь на одной мысли об Августе. Молюсь, чтобы он нашёл Настю целой и невредимой. И сам… чтобы не пострадал.

Катя аккуратно забирает Машу у меня из рук – та цепляется за мою одежду, не хочет отпускать, но всё же сдаётся, видя, как я падаю на стул.

– Я всё же за нашатырём схожу…

Смотрю на свои дрожащие пальцы и не могу поверить, что всё это происходит из-за Артура. Из-за моего отказа ему. Может, стоило переспать один раз, чтобы он утратил ко мне интерес? Чтобы успокоился и больше не трогал нас?

Ведь этого он хочет? Чтобы я пришла к нему, просила… умоляла перестать?

Сейчас – медведь. А дальше что? Заповедник закроют и он придумает что-то новое. А эту ошибку так легко спустят с рук. Даст денег и всё замнётся. И так будет каждый проклятый раз…

И каждый раз моя дочь, Маша, Август – будут в опасности.

Я хлопаю себя по юбке, нащупываю телефон. Надо просто позвонить ему. Сдаться. Он ведь недалеко? Стоит где-нибудь в стороне и упивается хаосом, шумом, безысходностью людей?

Как только я скажу ему… он ведь остановит этого медведя, да?

Только я, отчаянно, уже хочу набрать его номер, как боковым зрением замечаю движение – мельтешение, тени. Не со стороны главного входа, а из побочного коридора. Обычно оттуда заходят с заднего двора.

Полный надежды взгляд цепляется за знакомую фигуру. И я вижу её. Свою кроху – ту самую, родную, – которая сейчас выскальзывает из рук отца и бежит ко мне со слезами на глазах. Молча. Даже без криков.

Я резко вскакиваю, подлетаю к ней и обнимаю, сжимая изо всех сил, как будто могу спрятать её в себе, закрыть от всего мира. И рыдаю – облегчённо, судорожно, целуя её в висок и оставляя на коже горячие слёзы.

– Боже, милая… я так испугалась, – говорю навзрыд, не в силах остановиться.

Она в порядке! Тут, со мной, живая…

– Мамочка… – скулит она мне в ухо, плача. – Там страшный медведь ходи-и-ит… Я так испугалась, когда он близко подошёл, мамочка-а-а…

Подошёл? Он был рядом?..

– Ты в порядке? – я тут же отстраняю её от себя и оглядываю с головы до ног, лихорадочно, цепко, будто ищу невидимые раны. И вдруг… вижу на её платье кровь.

– Я – да, – кивает она, всхлипывая. – Но дядя Август…

Я поднимаю взгляд на Пятницкого – и тут же столбенею от его вида. Он тяжело дышит, будто каждый вдох режет грудь. Держится за стену, пальцами вцепившись в неё, как в спасение. И медленно сползает по ней боком на пол, кривясь от боли.

– Август?.. – сиплю я, отпуская дочь и бросаясь к нему. Замечаю на белой подратой футболке тёмное пятно – кровь. И как будто не веря, шепчу: – Он тебя задел…

Хочется просто заплакать. Опять. Как будто слёзы всё вылечат.

Но вовремя беру себя в руки, оглядываюсь по сторонам, разыскивая спасительный силуэт.

– Врача! Кто-нибудь, позовите Катю!

Пытаюсь поддержать мужчину, но боюсь тронуть. Боюсь коснуться – и тем более увидеть, что творится у него на спине. Но кровь… её с каждой секундой становится больше и больше. А лицо бывшего мужа – всё бледнее и бледнее.

Я хватаю его за лицо, тормошу, пытаясь хоть ненадолго задержать его здесь.

– Стой, стой, Август, не отключайся… погоди, – говорю со страхом и слезами на глазах.

Ну не закрывай же ты глаза! Пожалуйста!

– Сейчас придёт Катя, она перевяжет тебя, да? И всё станет хорошо… – слова срываются, путаются. – После нападения медведя ведь выживают, да? – опять эта глупая надежда, рвущаяся сквозь слёзы. – Пожалуйста… приободри меня. Скажи, что всё будет хорошо, что…

Он вдруг хватает меня за руку. Сильно. Больно – так, будто цепляется за единственное, что ещё держит его на поверхности, не даёт утонуть в темноте.

– Арин… – глухо произносит он, сипло.

Кровь уже растекается под ним и достигает моего платья. Внутри всё леденеет. Я словно перестаю чувствовать пол под ногами – только этот липкий, страшный холод, разрастающийся в груди.

Его слова еле-еле долетают до меня, как через воду:

– Позаботься… о Маше…

– Эй, не говори так, будто умираешь, – прошу его, цепляясь за его руку, тормоша. Глупости говорит! Как будто умирает! – Сейчас тебя осмотрят, подлатают, и…

Но он уже будто не слышит. Взгляд мутнеет, уходит в никуда. И перед тем, как окончательно закрыть глаза, он тихо, почти беззвучно шепчет:

– Маша… Дочка… твоя…