Глава 43. Арина

Арина

– Как там? – разрезаю тишину вопросом. Не хотела тревожить Пятницкого, но женское любопытство, как всегда, взяло верх.

Я до сих пор в шоке от того, что устроил Аверинцев. Построить заповедник рядом с отелем! Как вообще могла прийти в голову такая мысль? И главное – почему эта земля вообще подходит под заповедник?

Я упрямо цепляюсь за надежду, что всё это обман и провокация и что Август, после двухдневного молчания, наконец меня обрадует.

– Есть какие-то новости?

– Тебе какие? – улыбается он, снимая очки и отодвигая в сторону раздражающие бумажки. У него есть юристы, которые изучают документы, но он всё равно не смог остаться в стороне и просто ждать. Сам, ночами, вгрызался в каждую строчку. – Хорошие или плохие?

– Плохие тоже есть, да?

– Неприятные имеются, – кивает он и вцепляется пальцами в край стола. Как ребёнок, раскачивается на задних ножках стула, задумчиво глядя на кипу бумаг. – Но хорошие тоже есть.

Я вся вытягиваюсь, будто от этого зависит, что он скажет дальше. Навострив уши, сердце начинает колотиться быстрее.

– Во‑первых, заповедник будет не прямо за забором, – немного успокаивает меня. – Жаль, а то я уже думал, как бы продавать билеты на своего рода зоопарк…

– Ты шутишь, что ли? – непроизвольно бью его по плечу.

Он резко опускается на стул и, поморщившись, трёт место удара, словно я не ладонью хлопнула, а молотком приложилась.

– Больно! – наигранно возмущается.

Я поражаюсь его спокойствию. У меня внутри всё горит тревогой, а он умудряется отпускать шуточки, будто мы обсуждаем не угрозу отелю, а погоду на завтра.

– Ладно, ладно. Есть вторая новость. Земля, которую он действительно купил, непригодна для заповедника. Кому-то этот лапоть хорошо заплатил. Думаю, одна проверка всё разрушит. Только…

– Только? – я снова напрягаюсь; в груди всё сжимается, как пружина. Да что ж такое, ну почему всегда есть это «только»?

– Твой Аверинцев не глупый. Я бы его таким не назвал, – он медленно потирает подбородок, глядя куда-то сквозь стол, словно уже просчитывает, где нас могут прижать.

– Он не мой, – протестую я автоматически и тут же ловлю на себе его любопытный взгляд.

Я уже открываю рот, чтобы отбиться ещё одной фразой, как Пятницкий неожиданно поворачивается ко мне на стуле и, пока я стою рядом, обнимает меня за талию. Тянет к себе – резко, уверенно, и прижимается лбом к моим рёбрам, будто так и должно быть, будто мы сто раз так делали.

По телу пробегают мурашки – от его прикосновения, от жара, исходящего от него, от ощущения, что я в ловушке.

Что он делает?

Ответ приходит мгновенно.

Щекотка.

Пятницкий бесцеремонно щекочет меня, и меня накрывает истерический смех – тот самый, беспомощный и унизительный, когда невозможно ни нормально вдохнуть, ни собраться.

Он ведь знает, что я боюсь щекотки!

– Пятницкий! – верещу в полный голос, вырываясь из его хватки.

Да не могу! Он сильный, зараза, и умудряется довести меня до дрожи за пару секунд. Я извиваюсь, пытаюсь выскользнуть, кое-как освобождаюсь. Вся чешусь, задыхаюсь, хватаю воздух ртом, будто меня только что из воды достали. Поднимаю палец вверх, угрожаю, стараясь выглядеть грозно, а не смешно:

– Нельзя. Так. Делать.

– Почему? – спрашивает он хищно, уже поднимаясь из-за стола.

Кажется, просто так он не остановится, да?

Я срываюсь с места – и сразу слышу за спиной такой же стремительный топот.

Да что за догонялки?! Взрослый же человек!

В панике я не знаю, куда спрятаться. Ноги сами несут меня в комнату девочек – они сейчас гуляют на территории отеля с Альбертом. Я влетаю внутрь, как в убежище. Хватаю первую попавшуюся мягкую игрушку, уже тянусь, чтобы кинуть в него, как в щит, но Август тут же ловит меня в свои руки, не оставляя ни малейшего шанса, и продолжает эту истязающую пытку.

Я брыкаюсь, выворачиваюсь, пытаюсь спастись, карабкаюсь на кровать. Выглядит отчаянно и нелепо, но мне плевать.

Стальная хватка на ноге тянет меня обратно. Я цепляюсь за покрывало, пытаюсь оттолкнуть его коленом, но он уже нависает надо мной и одним движением прижимает к кровати – уверенно, тяжело, так, что воздух выходит из лёгких коротким смешком.

Я дышу часто, рвано. Слёзы вот-вот выступят на глазах – то ли от смеха, то ли от того, как быстро веселье превращается в жаркую, опасную близость. Он слишком близко. Слишком тёплый.

Да чёртова щекотка… кто вообще её придумал?!

– Стой-стой, перемирие, пожалуйста! – я вся сжимаюсь, надеясь его остановить. А у самой на лице – дурная, предательская улыбка.

Когда в последний раз было так, что мы дурачились, как дети?

– Стою, – говорит он, даже не запыхавшись.

Конечно. Ему хоть бы что.

– Ты чего творишь? Ты же знаешь, что мне это не нравится!

– Знаю, – снова усмехается. – Но ты была такая напряжённая, что мне резко захотелось тебя расслабить.

– Не получилось! – выпаливаю я, всё ещё тяжело дыша.

Его запах бьёт в нос – тёплый, знакомый, слишком близкий. Я снова ловлю эту порцию аромата, от которого у меня кружится голова и на секунду исчезает вся злость, остаётся только дрожь под кожей.

Мы молчим. Смотрим друг на друга.

Слишком долго. Слишком тихо.

– Так что там насчёт Аверинцева?.. – тихонько спрашиваю я, будто это не вопрос, а попытка спастись, вернуться обратно в реальность.

– Ах да, – кивает он, не отводя от меня глаз. Вцепился взглядом, будто держит. – Он не глупый. Не стал бы тратить столько бабок просто ради того, чтобы припугнуть меня. Но и идти против государства, иметь дела с полицией, рисковать репутацией… Либо он идиот и идёт ва-банк, либо слишком расчётливый и продуманный.

– Скорее второе, – киваю я, всё ещё не придя в себя.

– Два дня прошло, а он ничего не предпринимает, – задумчиво произносит Август.

Или это он на мои губы так смотрит?.. Да. Точно. Он пялится прямо на них – без стыда, без попытки скрыть.

– Кажется, он что-то задумал.

– И что? – спрашиваю с придыханием. И так и хочется облизнуть эти чёртовы губы.

Дышать становится всё тяжелее. Грудь поднимается слишком быстро, выдаёт меня с головой. Я хочу отступить – и не могу, в клетке.

– Пока не знаю, – говорит он и медленно наклоняется. – Но это явно что-то нехорошее.

И касается моих губ.

Медленно. Нежно. Осторожно – словно боится спугнуть, словно проверяет, разрешу ли.

И я…

Я закрываю глаза. И, сама не понимая почему, в этом помутнении отвечаю ему. Мягко. Податливо. Теряя рассудок.

Поцелуй сначала осторожный, почти робкий, но через секунду в нём появляется жадность – будто мы слишком долго держали себя на поводке. Меня накрывает его теплом, его дыханием, этим напряжением, которое копилось молча и теперь вырывается наружу.

Его ладони скользят по моей талии, уверенно, собственнически. Пальцы сжимают бедро – крепко, так, что у меня внутри всё сжимается в ответ. Он притягивает ближе, и я почти теряю ощущение границы между нами: воздух заканчивается, мысли рассыпаются, остаётся только это – горячее, обволакивающее, опасное.

Ещё секунда – и всё могло бы перейти во что-то необратимое. Я сама тянусь к нему, забывая, где мы, зачем, что было до этого разговора.

И тут раздаётся звонок.

Не личный – внутренний. С охраны.

Я вздрагиваю, резко отстраняюсь, будто нас поймали.

– Ответь, – шепчу я, пытаясь отдышаться. Голос дрожит. – Это ведь с охраны?

– Точно, – понимает Август и встаёт с постели.

Быстрым шагом идёт к гостиной, а я, сама не знаю почему, с плохим предчувствием подлетаю следом.

Закусывая истерзанную губу, жду, пока Пятницкий хоть что-то скажет. Он молча отвечает на звонок – ещё возбуждённый после нашей «игры».

И следом – он напрягается.

В глазах на секунду мелькает растерянность. Шок. Даже страх.

А потом взгляд темнеет. Наливается злостью.

– Эвакуируйте гостей. Я свяжусь с охотнадзором. Транквилизаторы есть? Выдай ребятам. Если нет – стреляйте, безопасность людей на первом месте.

Эвакуация? Транквилизаторы? Да что там происходит?!

Пятницкий сбрасывает вызов и судорожно хватает другой телефон, личный. Что-то набирает, промахивается, ругается сквозь зубы, снова тыкает в экран. Он не смотрит на меня – и это пугает сильнее всего.

– Что там? – спрашиваю нервно, чувствуя, как поднимается паника.

– Один придурок, – говорит он, и я сразу понимаю, о ком он. – Сегодня перевёз в свой «заповедник» медведя. Тот сбежал… и пришёл к нам.

Он снова набирает – быстро, зло.

Как сбежал? Сюда? К нам? Медведь?! От одного представления становится дурно.

Тут же подлетаю к окну, опираюсь ладонями о подоконник. Вцепляюсь в него, лишь бы не упасть. Смотрю вниз, на улицу.

И вижу только людей.

Бегущих. Кричащих. Гостей, которые срываются с мест, бросают сумки, оглядываются, толкаются. Суматоха такая плотная, что из этой толпы никто не выделяется – сплошная живая волна страха.

Меня как током прошибает.

Я отрываюсь от подоконника, резко, будто обожглась.

– Август… – шепчу онемевшими губами. – Девочки… Они же на улице были.

Мы переглядываемся.

Внутри все немеет, сердце останавливается, а кровь стынет в жилах.

Пятницкий с матом бросает телефон, так никому и не дозвонившись. И мы оба срываемся с места.