Глава 49. Арина

Стою перед воротами дома, поднимаю голову на двухэтажное здание. Невольно вспоминаю все хорошие моменты, которые здесь случились. Много всего. Но в голове отпечаталась только одна картинка – как он заносит меня в дом в свадебном платье, а потом…

Улыбаюсь, вспоминая, как в первую брачную ночь он укусил меня за ляжку, стягивая подвязку. А потом полчаса сидел и бухтел, ругаясь на себя, и клеил пластырь на укус.

Но тут многое изменилось. Ворота помялись – явно кто-то въехал в них за время нашего отсутствия. Почтовый ящик, прикрученный прямо ним же переполнен письмами: они уже вываливаются наружу и падают в заросшую травой землю.

Открываю калитку – скрип отдаётся в ушах. И я расстраиваюсь, едва оказываюсь внутри. Всё в траве, кроме пары метров, укатанных в бетон. Моих гномов не видно, зато несколько деревьев выжили – вон как разрослись.

С трудом добираюсь до дверей дома и с таким же трудом их открываю. Замок заедает, дверь сопротивляется, но всё-таки пропускает меня в пыльное, пустое помещение.

Не таким я его помню… Совсем не таким. Раньше здесь пахло едой, одеколоном Пятницкого, чистым бельём – и просто чистотой. А теперь и взглянуть страшно. От каждого шага остаётся след на пыльной поверхности. Откашливаюсь – пыль поднимается облачком – и понимаю: если мы с девочками решим заехать сюда хотя бы на время… от клининга я бы точно не отказалась. И от садовника, который бы срезал всю эту траву на участке. Сейчас сезон клещей – лучше не рисковать.

Но с каждым шагом запал тает. И дело даже не в грязи и отсутствии уюта. Здесь всё как будто чужое. Пустое. Потому что Августа здесь нет? С этим домом у меня ассоциируется только он.

Ещё немного брожу по комнатам, предаюсь воспоминаниям, но под конец понимаю, что не хочу жить здесь. Душа не лежит. Возможно, дело в прошлом, но пока всё идёт против нас: грязный дом, заросшая территория и… одиночество. Здесь словно всё пропитано им – каждой стеной, каждым углом.

Отчего-то вспоминаю слова Кати:

«В каком же отчаянии он был, что пошёл на такое?»

Представляю, как он сидит на этом диване в гостиной. Смотрит в потолок. Или крушит всё вокруг? Или пьёт? Он никогда не пил – значит, разбивал всё, что видел. Уверенный мужчина, который вдруг не знал, что делать.

Машу головой, отгоняя эти мысли. Я не знаю, что было, и догадываться не хочу.

Направляюсь к выходу, вновь пробираясь сквозь заросшую траву. У ворот отряхиваюсь от прилипших травинок, проверяю ноги – нет ли клещей. Хочу уже сесть в машину, где меня ждёт Альберт, но взгляд снова цепляется за набитый почтовый ящик.

Сколько же лет его не проверяли?

Поднимаю письма с земли, отряхиваю их.

– Не надо, Арина Михайловна, – слышу за спиной. – Там всё ненужное. В основном платёжки, которые продолжают приходить на старый адрес. Или какие-то пересланные, устаревшие договоры.

– А вдруг что-то есть мне? – улыбаюсь, не обращая внимания на его слова.

Вряд ли, конечно, они за шесть лет ни разу не забирали почту… Хотя ощущение, что так и есть. Собрав всё с земли, выгребаю остатки из ящика и иду к машине. Сажусь на заднее сиденье.

Когда Альберт трогается с места, перебираю конверты. Здесь копия договора, здесь приглашение на благотворительный вечер, письма из администрации города, по работе Августа…

О. Одно – мне. Из университета. Студенты пишут, что скучают.

От этого едва не плачу. Но мне пришлось тогда бросить работу, преподавание, чтобы начать жизнь с чистого листа.

Шмыгаю носом, чуть не расплакавшись, и прячу письмо поглубже в сумку – в кармашек, чтобы иногда доставать, перечитывать и вспоминать.

Остальные конверты – привычная куча ненужного. И вдруг одно письмо – странное. Без адресата. И по цвету оно не такое жёлтое, как остальные: наоборот, самое чистое и светлое среди них. Ещё и тонкое, почти невесомое.

Переворачиваю его и натыкаюсь на знакомый почерк, выведенный посреди белого листа:

«Передай Арине».

У меня нет вопросов – только ответы. Это от сестры… Помню, как она красиво писала. Как ставила маленькую чёрточку над некоторыми буквами, чтобы они казались аккуратнее, «правильнее», как она любила.

Но почему мне? Почему письмом?

И снова эти вопросы, на которые я сама же и отвечаю: потому что я отрезалась от неё. Исчезла из её жизни.

Она пыталась найти меня? Связаться? А вдруг что-то случилось?

Вот опять: она сделала мне больно, а я всё равно переживаю за неё – как и раньше. Разворачиваю конверт, вытаскиваю тоненький лист бумаги и, не давая себе ни секунды на раздумья, читаю первую строчку.

«Эй, Пятницкий, я же написала – передай Арине. Не смей читать! Положи обратно, закрой, найди Арину, если вы вдруг ещё не помирились».

Если вдруг… да как после такого помириться?

«Хотя вряд ли. Она у меня упрямая. Да и после такого вряд ли вы вместе. Ладно, всё, я же говорю – дальше не читай».

И правда – она делает несколько отступлений, начинает с нового абзаца, будто специально оставляет шанс остановиться.

«Арин, я знаю, ты меня ненавидишь. Я бы тоже ненавидела себя за то, что сделала. Рассорила вас, пыталась увести у тебя мужа, обманывала, спровоцировала твой выкидыш… И этот список можно продолжать ещё на несколько листов, но сейчас я слишком трясусь над временем. Когда у тебя остаётся всего несколько недель, неожиданно начинаешь ценить его – и всех вокруг. И раскаиваться в том, что сделала.

Мне очень жаль, что я столько всего натворила. Я хотела бы встретиться, поговорить, извиниться, попытаться хотя бы в последние мгновения стать нормальной семьёй. Но вряд ли получится: я никак не могу вас найти.

Скорее всего, когда ты прочтёшь это письмо, рак уже победит. Если вообще найдёшь его и прочтёшь. Но это моя единственная возможность попросить за всё прощения и покаяться.

Помнишь свой велик? Его разбила я, но не сказала об этом родителям, обвинив соседского мальчишку. А сбежавшего рыжего котёнка, который тебе так понравился? Он не сбежал – я выкинула его на улицу, когда он нагадил мне на подушку. Папа тогда надавал мне ремня и бегал по всей округе, искал его. А своего первого парня помнишь? Кирилла, кажется. Это же я помогла вам познакомиться. Я знала, какой он, но всё равно не пыталась отговорить тебя. В итоге ты только пострадала из‑за него».

С каждой строчкой становится всё тяжелее. Пальцы дрожат, буквы расплываются от накативших слёз.

Как это – рак?.. Может, это опять её шутка? И сейчас она где-то спокойно ехидничает: лежит на шезлонге у бассейна и попивает коктейль?

Вытираю глаза и заставляю себя читать дальше. Осталось совсем немного. В конце ведь будет фраза, что это всё – шутка?..

«И Август… честно, я завидовала. Я не понимала, почему всё хорошее достаётся тебе. Почему папа любил тебя больше. И каждый раз бесилась, видя вас с Августом вместе. Я тоже хотела красивой и богатой жизни. Чтобы я давала тебе деньги, а не ты мне.

Только я ошиблась. Разрушила ваш брак, и теперь сама сижу у разбитого корыта, сводя концы с концами. Может, если бы я тогда не накинулась на Пятницкого, всё было бы по‑другому. Может. Но мы уже не узнаем.

Знай только одно: Август был хорошим человеком, любил тебя и не изменял тебе – даже несмотря на мои провокации.

И за ребёнка вашего… прости.

Твоя вечно злобная сестра».

И почти в самом низу – приписка, будто наспех, но всё тем же почерком:

«Эй, Август, если ты всё‑таки прочитал это, разожми челюсти, найди сестру и отдай ей это. Может, ещё не поздно всё исправить».

Внизу ещё и дата. Два месяца назад.

Ещё приложена фотография – на ней мы сидим за столом: маленькие, растрёпанные, смешные. Задуваем свечки на мой день рождения. Тогда она капризничала и тоже хотела задуть. А я была старшей, понимающей, и не возражала.

Слёзы градом стекают по щекам и подбородку, каплями падают на руки, расплываются тёплыми пятнами на коже. Дышать тяжело – будто грудь стянули ремнём.

Вот что значит последний оставшийся близкий в семье. Делала только пакости, ломала, предавала, топтала – но ты всё равно льёшь слёзы по человеку, который испортил тебе жизнь. И ничего не можешь с этим поделать. Никакая злость не помогает. Всё смывает, как водой.

Даже после того, что всплыло наружу.

Август не изменял мне. А я не верила. Все эти годы считала его предателем. Лишила ребёнка отца – не потому что он ушёл, а потому что я сама его вычеркнула. Своими руками.

И снова эти слова в голове, как металлический скрежет по нервам:

«В каком же отчаянии он был, что пошёл на такое?»

Любил, отчаялся, распрощался с рассудком и здравым смыслом…

А поверь я ему тогда… всё было бы по-другому. Только бы Маша не появилась на свет.

Да, об этом нельзя жалеть. Нельзя. Это же ребёнок. Это жизнь. Но по-другому не выходит, а внутри всё равно ломает. Опять слёзы, опять выворачивает наизнанку. Тошнит от ситуации, тошнит от осознания, что её больше нет.

– Арина Михайловна? – доносится голос Альберта с переднего сиденья. – Всё в порядке? Остановиться?

– Нет, – мычу в полголоса и мотаю головой, снова складывая письмо, лишь бы больше не цепляться взглядом за эти строчки. – Поехали в больницу.

Он на секунду теряется, но всё равно перестраивается в другую полосу, меняя путь. Я сжимаю в руках бумагу, и в голову лезет всё подряд, без спроса, без очереди.

Тот день, когда Лена висла на Августе. Как целовала его. Как отправила фотографию – специально, грязно, точно в цель. Как он бежал ко мне в испуге, пока я молилась о здоровье нашего ребёнка. Как клялся, что не изменял. Просил выслушать. Умолял.

Как я ненавидела Лену. Как желала им обоим зла.

И вот теперь один – в больнице, после того как пытался защитить нашу дочь. А сестра…

Не может быть, что её больше нет. Не может. Наверняка она ошиблась в сроках. Наверняка ещё жива. Мы сможем встретиться, поговорить лично. Я скажу ей, какая она дура. А потом… потом обниму. Просто потому что иначе не выдержу.

Так ведь, да?..

С этими мыслями мы доезжаем до больницы. Она и правда недалеко от дома – только дорога сейчас кажется бесконечной.

В тумане дохожу до его палаты. Пальцы немеют, письмо в ладони мокрое и смятое.

Зачем ему это знать? Разве это письмо не для меня? Показать, что теперь верю ему? Попросить прощения? Наверное… Наверное, иначе я просто задохнусь от того, что ношу это внутри.

Решительно открываю дверь.

Пятницкий сидит на кровати с планшетом в руках. Уже работает, несмотря на своё состояние – упрямый, как всегда, будто его можно сломать чем угодно, но не больничной койкой. Он поднимает на меня взгляд и тут же хмурится, увидев моё наверняка опухшее и красное от слёз лицо.

– Арин? – он мгновенно откладывает планшет и подбирается на кровати, кривясь от боли. – Ты чего рыдаешь? С мелкими что-то? Вы же вчера приходили, всё нормально было.

Я молча протягиваю ему растрёпанный лист – бумагу, которую сминала всю дорогу, будто пыталась раздавить правду руками.

– Что это? – он хмурится сильнее, но берёт.

– Лена прислала.

– Лена? – он удивляется не меньше меня. – Вы встречались? Или… ты нашла её контакты?

– Прочти, – прошу его. Сесть не могу, будто ноги забыли, как сгибаться. Стою посреди палаты и нервно заламываю пальцы, ломаю их сама себе, лишь бы чем-то занять руки.

Пятницкий быстро «скачет» взглядом по письму, пробегая от строчки к строчке. И чем дальше он читает, тем тяжелее становится его лицо – каменеет, стягивается.

– Умерла, значит… – доносится от него глухо, почти беззвучно.

И меня снова накрывает: всхлипываю, хотя по пути сюда кое-как удалось задавить истерику. Держалась на злости, на упрямстве, на механике – шаг за шагом, вдох-выдох. А теперь всё расползается, как нитки на разорванной ткани.

– Ясно, – добавляет он через паузу.

– Прости, – это всё, что я могу сказать сквозь ком в горле. Слова цепляются, застревают, не хотят выходить. – Что не верила. И…

Он и сам, кажется, не может переварить прочитанное.

Мои слова неожиданно прерывает дверь – она распахивается резко, без стука. В палату заходит медсестра. Недовольно смотрит на меня, оценивающе, с этим привычным больничным холодком, когда для них ты не человек, а «посетитель, нарушающий порядок».

– Сейчас не часы посещения. Кто вас вообще пустил?

– Не сейчас, – гаркает на неё Август. Голос хриплый, жёсткий, с той командной ноткой, которая не обсуждается.

А я всё равно отступаю на шаг назад. Машинально вытираю слёзы со щёк – размазываю их, делаю только хуже.

– Извини… я пойду. Поговорим как-нибудь потом, – выдавливаю из себя. И, не дожидаясь ответа, вылетаю из палаты, всё ещё прокручивая в голове каждое слово из письма.