Пролог

Катя

Каково же это: жить с тем, кого терпеть не можешь? А я вот знаю. Но ничего, я испорчу ему жизнь, чтобы мёдом не казалась.

***

Я попыталась представить его руки на руле. Крупные руки, сбитые костяшки – такие же, как у меня. Он учил меня бить, когда мне было семь. Поставил свои ладони в перчатках перед моим лицом и сказал: «Бей сюда, мелкая, не бойся, не больно». Он всегда так говорил. «Не бойся, не больно». Врал, конечно. Но я верила.

Я стояла в коридоре больничной реанимации, и стены там были выкрашены бледно-зелёной краской, будто оттенок дохлой травы помогает пережить горе. Смешно. Под ногами был линолеум, затоптанный до матового блеска тысячами ног в уличной обуви, и каждая царапина на нём, каждый чёрный след от подошвы хранили чью-то потерю, чью-то истерику, но и чью-то радость.

Женщина в халате закончила говорить. Она смотрела на меня с той профессиональной жалостью, которую выдают после курсов повышения квалификации вместе с удостоверением.

– Можете попрощаться, – сказала она. – Тело ещё здесь.

Слово «тело» резануло по ушам. Не брат. Не Руслан. Не человек, который вчера вечером звонил мне и говорил: «Всё норм, сеструха, после гонок куплю чего-нибудь вкусного». Тело. Я покачала головой. Не потому что не хотела прощаться. Потому что не могла. Потому что если бы я зашла в ту комнату и увидела его – того, кто собирал меня в первый класс, пока мать была в запое; того, кто зашивал мне рассеченную бровь на кухонном столе, потому что скорая – это дорого; того, кто вставал между мной и отцовским ремнём, принимая удары на себя, – если бы я увидела его неподвижным, я бы не вышла оттуда. Или вышла, но тоже на каталке.

Врач понимающе кивнула. Они все понимают. Не впервые здесь такое происходит.

Я прислонилась спиной к стене. Холод пробирался сквозь тонкую кофту, и я чувствовала каждый кирпич за побелкой. Но мне не было холодно. Мне вообще ничего не чувствовалось. Идёшь, дышишь, моргаешь – а зачем? Смысл жизни резко оборвался, и я не знала, куда себя деть. Что теперь будет?

В коридор зашли тётя Вера и дядя Коля.

Я узнала её по шагам. Торопливым, с лёгким шарканьем правой ноги – точь-в-точь как у моей матери. Сестрички, блин. Тётя Вера – младшая. Трезвая, в отличие от мамы, которая уже два года как потеряла человеческий облик и живёт где-то с очередным собутыльником. Но трезвость не делала Веру лучше. Просто она выбрала другую форму бегства: мужика, который поднимал на неё руку по пятницам, и телевизор, который орал с утра до ночи.

– Катенька! – голос у неё высокий, с придыханием, как у актрисы в дешёвом сериале. Бесит это лицемерие. Она кинулась ко мне с распростёртыми руками, и от неё запахло пирожками с капустой. – Девочка моя, бедная...

Я позволила себя обнять. Потому что сопротивляться – это движение, а каждое движение сейчас требовало решения, а каждое решение – мысли, а каждая мысль возвращала меня к нему, к Руслану, к его лицу за секунду до... Я не хотела туда возвращаться. Поэтому я стояла смирно, как манекен. Её пухлые ладони гладили меня по спине, между лопатками.

– Вера, не надо её тискать, – раздался голос дяди Коли. Он стоял в двух шагах, заложив руки за спину. Широкий, краснолицый, с вечной одышкой, которая свистела в горле при каждом выдохе. Глаза маленькие, поросячьи, бегали по сторонам. Я знала этот взгляд. Он таким же смотрел на материну квартиру, когда та укатила в другой город к новому хахалю. И удалось ведь тогда прибрать квартирку. – Дай ребёнку воздух.

Тётя Вера отстранилась, но руки не убрала, а продолжала держать меня за плечи.

– Ты как, дочка? Сказали уже?

– Сказали.

– Царствие небесное Русланчику, – тётя перекрестилась мелко, губы зашевелились, отсчитывая молитву, в которую она сама не очень верила. – Молодой какой был, ах ты господи. И за что? За какие грехи?

Грехи? Брат бы самым святым в этой семейке! Если и отвечал он за какие-то грехи, так это за долги нашей матери. Дядя Коля невнятно что-то пробормотал, наверное, наигранную поддержку. Я посмотрела на его ботинки. Кожзаменители, стоптаны на внешнюю сторону, потому что у него плоскостопие. Он их каждую осень покупал на рынке, по акции. Руслан как-то подарил ему нормальные туфли на день рождения. Дядя Коля продал их через неделю.

Я отвела взгляд в сторону. На дверь в дальний коридор, где кто-то оставил синюю тряпку на батарее. На табличку «Кабинет заведующего отделением» – буквы выцвели, пластик потрескался. На свои руки. Костяшки были сбиты в кровь – ещё со вчерашней тренировки. Я даже не перевязала их. Зачем? Брат всегда говорил: «За собой смотри, дурында. Я не всегда же рядом буду». Кто же знал, что это так быстро осуществится…

– Кать, ты не переживай, – тётя Вера сжала мои пальцы, и я почувствовала, как её мягкая, влажная ладонь соприкоснулась с моими шрамами. – Мы тебя не бросим. Квартира Руслана, конечно… Прописка там твоя, никуда она не денется. А мы... мы присмотрим.

Дядя Коля подошёл ближе.

– Вера дело говорит. Куда ж ты одна-то? Семья должна быть рядом. Поживёшь у нас, хоть какая-то опора.

Опора. Я чуть не засмеялась ему в лицо. Опора – это когда Руслан тащил меня из школы на закорках, потому что я подвернула ногу на физре, а вызвать такси было не на что. Опора – это когда он в семнадцать лет пошёл на стройку, чтобы я не ходила в обносках. Опора – это когда он умер, потому что ему нужно было прокормить меня, поступить некуда, кроме как в гонщики.

А эти двое… Я могла выплюнуть им в лицо всё, что думаю. Про то, как тётя Вера на прошлом Новом году напилась и рыдала, что муж её бьёт, а Руслан сидел и слушал, а потом отвёз её домой и тихо сказал дяде Коле: «Ещё раз тронешь – я тебя по стенке размажу». Про то, как эти двое клянчили у брата то на ремонт, то на зубные протезы, то на летнюю резину, а сами тратили пенсию на игровые автоматы в подвале. Про то, что опора из них – как из говна пуля.

Но я молчала. Потому что внутри меня сейчас зияла пустота размером с брата. И пока эта пустота не заполнится чем-то другим – яростью, ненавистью, чем угодно, – я буду молчать и кивать.

– Спасибо, – сказала я.

Тётя Вера расплылась в улыбке.

– Ну и умница. Договорились. Документы там всё оформим, опеку нормальную возьмём. Ты не бойся, мы ж родные.

«Родные» – это слово она произнесла с особым смаком, растянув гласные, будто пробовала на вкус.

Дядя Коля уже достал телефон. Я видела, как он листает контакты, и поняла: он звонит тем, кто поможет оформить опеку. Быстро. Пока я ещё в шоке. Пока не очухалась.

Они увели меня из больницы.

Я шла между ними, и тётя Вера крепко держала меня под локоть. Смешные, куда я сейчас сбегу-то в таком состоянии? Дядя Коля топал сзади, громко сопел, переговаривался с кем-то по телефону вполголоса: «Да, документы... Нет, брат погиб, она одна осталась... Двушка...» Я слышала каждое слово, но они не достигали сознания.

Я вышла на крыльцо, и мелкий холодный дождь ударил в лицо. Апрельская морось забивалась за воротник, стекала по позвоночнику, собиралась каплями на ресницах. Я не подняла капюшон. Пусть. Пусть промокну до последней нитки. Может, я хотя бы заплачу – слёзы смешаются с дождём, и никто не заметит.

Ярость на того, кто бросил Руслана. Кто ушёл в свою чистую, стерильную жизнь, надел дорогой костюм и забыл, с кем начинал. Кто даже не приехал прощаться. Или приедет? Мне было всё равно. Но ненависть к нему оказалась единственным, что имело вкус.

Артур

Я прибежал через сорок минут.

Сорок минут – это вечность. Особенно когда человек, которого ты знал половину своей жизни, резко покинул тебя.

Я никогда не нарушал скоростной режим. Никогда не выезжал на встречную полосу. Никогда не садился за руль после алкоголя. Я был законопослушен до зубного скрежета, потому что знал: цена ошибки – чья-то жизнь. Но в тот день я гнал. Семьдесят на тридцатикилометровом участке. Проехал на жёлтый, хотя это был уже не жёлтый, а красный. Сигнал другого водителя я не услышал.

Парковка у больницы была забита под завязку. Я бросил машину прямо перед входом, перекрыв выезд скорой. Колёса заехали на газон, рыхлая апрельская земля чавкнула под тяжестью внедорожника. Я выскочил, даже не заглушив двигатель. Плащ остался в салоне. Туфли скользили по мокрым ступеням, и я едва не полетел вниз спиной – успел схватиться за перила, сдирая кожу с ладони. Мне было плевать.

Внутри пахло хлоркой, влажными половыми тряпками. Я знал, куда бежать. Третья городская, реанимация, второй этаж, конец коридора. Я был здесь однажды, когда вёз Руслана, ведь он сломал руку в одной из стычек с гонщиками – тогда мы приезжали зашивать рассечённую бровь, смеялись, шутили с медсестрами.

Сейчас было не до смеха.

Табличка «Посторонним вход воспрещён» встретила меня на полпути. Я не сбавил шага. Какая-то медсестра – молоденькая, с испуганными глазами – попыталась меня остановить, выставив вперёд руки: «Мужчина, вы куда, туда нельзя!» Я посмотрел на неё. Мои серые глаза, в которых обычно читалось спокойствие и контроль, в тот момент горели холодным огнём. Я сказал: «Я брат погибшего». Ложь. Но какая разница? Сестра отступила, прижалась спиной к стене, пропуская меня.

Коридор был пуст. Я пробежал до конца, заглянул в палату реанимации – койки пустовали, простыни были смяты, но никто не лежал. Я развернулся. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать, и каждый вдох отдавался болью в рёбрах – будто меня самого сбила та фура.

Из подсобки вышла пожилая санитарка в застиранном халате. Лицо у неё было усталое. Она посмотрела на меня без всякого интереса – повидала таких, прибегающих, мечущихся.

– Вы к кому? – спросила она равнодушно.

– Руслан Ларин, – выдохнул я, и голос сел, превратился в хрип. – Авария сегодня.

Санитарка медленно, тяжело кивнула, как будто её голова была налита свинцом.

– Только увезли, – сказала она и махнула рукой в сторону лестницы. – В морг спустили. Родственники ваши? Девушка, женщина с мужчиной. Минут десять назад вышли.

Катя?.. Я развернулся и побежал обратно.

Серые стены мелькали перед глазами, я слышал собственное дыхание. Шея затекла от напряжения, челюсть сжалась так, что зубы заныли – я даже не заметил, когда это произошло.

Я вылетел на крыльцо и увидел их.

Старая серая «Лада». Ржавые колёсные диски, наклейка «Уступи дорогу» на заднем стекле. Тётя Вера – я узнал её по фотографиям, которые Руслан показывал, когда жаловался на родственников. Короткая стрижка, пёстрый плащ в цветочек, сапоги на низком ходу. Она что-то говорила, наклоняясь к задней двери. Дядя Коля в старой дублёнке уже сидел на водительском месте, вставив ключ в замок зажигания. И она.

Катя.

Я видел её всего несколько раз в жизни. В первый раз – восемь лет назад, мелкая вихрастая девчонка с разбитой коленкой и злым взглядом. Она тогда спросила: «Ты кто такой?», и Руслан засмеялся: «Это мой друг, он хороший». Она не поверила. Во второй раз – пять лет назад, она уже была подростком, провожала брата взглядом исподлобья, когда тот выходил из подъезда. Я сидел в машине и видел в зеркале заднего вида, как она стоит у окна, прижав лоб к стеклу. Всегда раздражала девчонка… Руслан из-за неё упахивался и жизни не видел. Ни отношений, ни дня покоя. Вечно ему проблемы устраивала, а он и не жаловался.

И вот сейчас третья встреча.

Я увидел её спину. Хрупкие плечи, обтянутые серой кофтой, ткань намокла и прилипла к телу, обрисовав острые лопатки. Тонкая шея, на которой проступали позвонки. Такая хрупка, худая, и теперь никому ненужная. Волосы мокрые, слиплись в тёмные сосульки, свисали до середины спины. Она шла к машине нехотя, ноги волочились, будто тащили за собой невидимые гири. Тётя Вера легонько подталкивала её в спину.

Я хотел крикнуть, но губы не слушались. Горло сжала судорога, и единственное, что вырвалось наружу, – короткий, беззвучный выдох.

Дядя Коля захлопнул заднюю дверцу «Лады», и силуэт Кати внутри уже темнел за мутным стеклом. Мотор кашлянул и завёлся с третьей попытки. Машина отъехала от бордюра, колёса зашумели по лужам, и грязная вода разлетелась в стороны веером брызг.

Серая «Лада» свернула за угол и исчезла.

– Друг, – сказал я вслух. – Я выполню обещание.

Капля скатилась по щеке. По подбородку. Упала на белоснежный воротник рубашки, оставив тёмное пятно. Дождь или слеза – кто теперь разберёт.

– Твоя сестра ни в чём нуждаться не будет.