Глава 1

Катя

Хоронить брата – это как стоять на краю собственной жизни и смотреть, как она осыпается вниз мелкими осколками. Ничего не изменить. Ничего не вернуть. Можно только стоять, вцепившись ногтями в ладони, и смотреть, как земля сыплется на крышку гроба, глухо ударяясь о дерево, и этот звук въедается в память навсегда.

Дождь не прекращался третьи сутки. Екатеринбургское небо нависло над кладбищем серой пеленой. Я стояла у края свежей могилы, и глина под ногами хлюпала, превращаясь в жидкую кашу. Туфли промокли насквозь, но я не чувствовала холода.

Гроб медленно опускали. Промёрзшая земля никак не хотела его принимать, и рабочие возились с верёвками, чертыхаясь вполголоса. Руслан заслужил всё самое лучшее, что есть в этом гребаном мире, а получил яму на Северном кладбище, горсть комьев мёрзлой глины и венок из пластиковых цветов, который уже через неделю выцветет и сломается.

Я не бросила ту горсть. Я сжимала её в руке так сильно, что ногти впились в ладонь, смешивая землю с кровью, потому что снова разбила костяшки вчера на тренировке. Тренер сказал: «Кать, ты себя не жалеешь. Так нельзя». А зачем себя жалеть? Тот, ради кого я согласна была бы осторожничать, лежит сейчас внизу. И ему уже всё равно. Ему больше никогда не будет больно, холодно, страшно.

Священник – молодой, с жидкой рыжеватой бородёнкой и красными от постоянного холода руками – бормотал что-то про царствие небесное и про то, что смерть есть обретение вечной жизни. Я слушала его голос, но слова не достигали сознания. Обретение чего? Покоя? У Руслана никогда не было покоя. Он гонял по ночам на своей убитой машине с пробитым глушителем, чтобы я могла есть нормальную еду, а не лапшу три раза в день. Он вставал в пять утра, тащился через весь город, чтобы отвезти меня на тренировку, потому что боялся – вдруг я одна не дойду, вдруг что-то случится. Он засыпал за рулём на светофорах и никогда не жаловался. Ни разу.

Я не верила в бога. Руслан тоже не верил. Но почему-то мы оба носили крестики. Он – потому что бабушка заставила перед смертью. Я – потому что он попросил. Сказал тогда, три года назад: «Надень, дурында, пусть будет. Хуже не сделает».

Людей на похоронах было мало – человек десять, не больше. Я пересчитала их механически, просто чтобы занять голову чем-то, чтобы не думать. Тётя Вера с дядей Колей – эти двое держались чуть в стороне, перешёптываясь и поглядывая на меня. Две соседки из общежития, где мы раньше жили, – пожилые бабки, которые вечно лезли не в своё дело, но хотя бы принесли с собой живые гвоздики. Тренер из моего зала – дядька лет сорока, битый жизнью, с разбитыми бровями и огромными ладонями, который молча постоял у гроба, покачал головой и отошёл в сторону. Пара ребят с автостоянки, где Руслан подрабатывал – молодые, хмурые, видно было, что им неловко и они не знают, куда деть руки. И всё.

У брата не было девушки – не успел. Не было близких друзей, потому что все его друзья остались в прошлом, когда он ушёл в гонки. Или он их отшил сам – не хотел, чтобы кто-то видел, как он выживает. Или они отшили его – перестали звонить, когда поняли, что денег взаймы он больше не даёт. Я не знала. Я знала только одного человека, который должен был стоять здесь, у этой могилы, плечом к плечу с нами. Лучший друг, мать его. Тот, о ком Руслан говорил с болью в голосе, когда был пьян. «Артур выбился в люди, – шептал он тогда, глядя в потолок нашей съёмной однушки. – А я так и остался. Ни туда, ни сюда».

Тот, кто не пришёл. Или ещё не пришёл? Я оглянулась на кладбищенские ворота – там было пусто. Только серый бетон и хлещущий по лужам дождь.

Тётя Вера подошла ко мне, когда священник закончил и люди начали потихоньку расходиться. Она вытирала сухие глаза мятым платочком и вздыхала так театрально, будто репетировала эту роль всю жизнь. Жалкое зрелище, слёз-то не было. Я заметила это сразу, потому что сама не могла заплакать и искала в других подтверждение, что это нормально – стоять у могилы брата с сухими глазами. Тётя Вера смотрела на меня, и в её взгляде читалась жалость, от которой хотелось блевать.

– Катенька, – начала она. – Мы тут с дядей Колей подумали. Квартира Руслана пустует. Ты же всё равно к нам переезжаешь, зачем добру пропадать? Покупатель есть, хороший, триста тысяч дают.

Сначала я не поняла. Слово «квартира» долетело до моего сознания с задержкой. Триста тысяч. Она сказала триста тысяч. Прямо здесь. Прямо сейчас. Над свежей могилой.

– Что? – переспросила я неуверенным голосом. А вдруг послышалось? Не могут же они быть настолько наглыми и бессовестными.

– Квартира, говорю, – тётя Вера не заметила моего тона – или сделала вид, что не заметила. – Руслана. Трёшка, хоть и в хрущёвке, но район нормальный, Транспорт ходит. Мы её продадим, а деньги поделим. Тебе, конечно, часть отойдёт. Мы ж не жадные, мы по-родственному.

Не послышалось. Она улыбалась, стоя в трёх шагах от могилы. Тело ещё не остыло… И она улыбалась. Она обсуждала недвижимость. Здесь… Жар подступил к вискам. Я чувствовала, как недовольство и прочие эмоции нахлынули сразу вместе. Так резко, что я просто не могла это подавить.

– Ты, гнида, серьёзно? – сказала я тихо. Голос не дрожал, только внутри поднималась та самая волна, которую я ждала несколько дней. – Ты сейчас, блин, серьёзно? Прямо здесь? Прямо сейчас?

– Катя, не выражайся, – тётя Вера сделала шаг назад, будто я могла ударить. А я могла. Очень могла. – Мы по-хорошему, мы заботимся…

– Заботитесь?! – я повысила голос, и он разнёсся по пустынному кладбищу, ударившись о памятники. Люди обернулись. Тренер замер у входа, соседки зашептались. – Ты пришла на похороны моего брата, чтобы обсудить продажу его квартиры? Ты вообще человек?

Дядя Коля, который до этого курил в стороне, загасил окурок о ближайший памятник и тяжёлой поступью направился к нам. Лицо у него было красное, налитое кровью, маленькие глазки сошлись к переносице.

– Ты, соплячка, поаккуратнее с тётей разговаривай, – сказал он. – Мы заботимся о тебе, а ты…

– А вы заботитесь о квартире, – перебила я, не дав ему договорить. – О квартире, в которой Руслан жил. В которой он спал. В которой он ел свой чёрствый хлеб и считал копейки, чтобы я не ходила голодная. Вы хотите продать его жизнь за триста тысяч.

– Рынок сейчас такой, – вставила тётя Вера, и я чуть не засмеялась ей в лицо. Рынок. Она говорит о рынке. У могилы её родственника.

– Валите отсюда, – сказала я. Чётко, по слогам, как учили на тренировках: короткие команды работают лучше всего. – Оба. Валите, пока я не забыла, что мы родственники.

Дядя Коля шагнул вперёд.

– Ты кому говоришь? – он почти кричал. – Мы – твоя семья! Ты никто без нас! Сирота, мать твою, у тебя никого нет, кроме нас!

– Да пошли вы, – выплюнула я, чувствуя, как кровь приливает к лицу, как каждая клетка тела наполняется желанием ударить, разорвать, уничтожить. – Родственники? Вы, которые ни разу не помогли, когда Руслан пахал в три смены? Вы, которые клянчили у него деньги на новый телевизор, на новый диван, на путёвку в Анапу? Вы, которые меня на день рождения ни разу не поздравили за все семнадцать лет? Какие вы, чёрт возьми, родственники? Вы – стервятники.

Голос сорвался, но я не заплакала.

– Катя, замолчи! – тётя Вера побледнела, её губы задрожали. – Мы сейчас уйдём, и ты будешь одна. Вообще одна. Поняла? Никому ты не нужна.

– Идите, – я кивнула в сторону ворот. – Идите уже. Без вас тошно.

Дядя Коля не ушёл. Он стоял, тяжело дыша, сжимая и разжимая кулаки. А потом – я увидела это краем глаза – его рука взметнулась вверх. Он замахнулся. На меня. На девчонку. На глазах у всех.

Я не успела ни уклониться, ни заблокировать. Я просто замерла, глядя на его широкую, корявую ладонь, которая летела прямо в моё лицо. Во рту появился привкус крови – я прикусила щёку от напряжения. Тренер крикнул что-то издалека. Тётя Вера взвизгнула.

Мысли смешались, обдумывая, как поступить. Остановить? Отбить? Уклониться и ударить? Но удар не пришёлся.

Чья-то рука – длинные пальцы, безупречный манжет, сверкнувшая запонка – перехватила дяди Колино запястье в миллиметре от моей скулы. Перехватила и замерла. Пальцы, сжавшие руку дяди Коли, не дрожали. Они были стальными, как захват профессионала.

Я подняла глаза.

Артур стоял в двух шагах от меня. Чёрное пальто – длинное, из дорогой ткани, которая не блестела от дождя, а впитывала его в себя, становясь ещё чернее. Лицо с резкой линией челюсти, которую он едва заметно сжимал, сдерживая эмоции. Серые спокойные глаза, как поверхность замерзшего озера. С них скатывались капли дождя, но он, кажется, не замечал этого.

Я не видела его пять лет. Пять лет. И вот – встреча на кладбище. Под дождём. У могилы нашего общего мёртвого друга.

Он смотрел не на меня, а на дядю Колю – тем взглядом, которым смотрят на мусор на обочине. На раздавленную крысу. На нечто, не заслуживающее даже презрения.

– Отпустите её, – произнёс Артур. Ни тени угрозы в интонации, но от этого спокойствия становилось почему-то ещё страшнее, чем от дяди-Колиного крика.

– Ты кто такой? – прохрипел дядя Коля, дёрнул рукой, пытаясь освободиться, – не вышло. Артур держал крепко, не больно, но так, что любое движение отдавалось бы неприятным хрустом. – Проваливай, пока цел.

Артур не двинулся с места. Он перевёл взгляд на меня – мельком, на долю секунды – и я увидела в его глазах что-то вроде… усталости. Или раздражения. Или того и другого одновременно.

– Катя, – сказал он. – Ты в порядке?

Это прозвучало как формальность. Как вопрос, на который он уже знает ответ, но обязан спросить. И меня это взбесило.

– Иди ты, – ответила я. Голос дрожал – от холода, от ярости, от всего сразу. – Какого хрена ты здесь делаешь?

Но он не ответил. Потому что дядя Коля, униженный тем, что какой-то выскочка перехватил его руку перед всей этой публикой, замахнулся второй. Свободной. И его кулак полетел в мою сторону.

Артур резко отпустил его запястье и в тот же миг его рука снова взметнулась вверх, блокируя удар. Теперь он держал дядю Колю за обе руки, и тот висел в его хватке, как мешок с картошкой, беспомощный и красный от злости.

– Ещё раз, – произнёс Артур, и в его голосе наконец-то появилась сталь. – Ещё раз поднимете на неё руку – вы оба сядете. Я лично прослежу. У меня есть знакомые и в прокуратуре, и в суде. Вы не выйдете.

Он отпустил дядину руку – медленно, с брезгливым отвращением. А затем, не глядя на него, достал из кармана пальто белый идеально сложенный платок, и тщательно вытер пальцы. Потом отряхнул манжеты, будто стряхивая с себя пыль. Поправил запонку на правом рукаве.

Я смотрела на эти движения, и внутри меня кипели две вещи: изумление и ненависть. Поровну. Пятьдесят на пятьдесят. Нашёл же время выделываться… Слов нет.

Дядя Коля отошёл на шаг, потирая ушибленные запястья. Тётя Вера прижалась к нему, как будто он мог её защитить. Смешно, когда сам только что получил урок от мужика в дорогом пальто.

– По какому праву? – прохрипел дядя Коля. – Ты кто такой, чтобы нам указывать? Ты вообще кто?

Артур не ответил. Он медленно, с достоинством человека, который привык, что каждое его слово имеет вес, достал из внутреннего кармана пальто сложенный лист бумаги и развернул его. Показал всем и зачитал, как в зале суда:

– Согласно завещанию Руслана Алексеевича Ларина, составленному и заверенному нотариально за три года до его смерти, я, Артур Сергеевич Белов, назначен законным опекуном его несовершеннолетней сестры, Екатерины Алексеевны Лариной, до достижения ею совершеннолетия или до наступления её полной дееспособности.

Мир перестал существовать.

Слова долетали до меня, как через толщу воды – искажённые, замедленные, неправдоподобные. Опекун. Он – опекун. Этот человек – мой опекун. Тот, кого Руслан ставил мне в пример, когда я приносила двойки из школы. Тот, на кого брат смотрел снизу-вверх, с этой своей грустной, безнадёжной завистью. Тот, кто ушёл в свою элитную жизнь и даже не оглянулся.

– Что? – выдохнула я. Одно слово. В нём было всё – и шок, и ужас, и неверие.

– Вы не можете! – взвизгнула тётя Вера. Её лицо покрылось красными пятнами, как у аллергика. – Мы – её родственники! Ближайшие! Мы оформим опеку быстрее! У нас есть права!

– У вас, – Артур на секунду задержал на ней взгляд, и та осеклась, – нет ни жилплощади, пригодной для проживания несовершеннолетней. У вас нет постоянного официального дохода. У вас нет положительной характеристики с места работы – потому что вы нигде не работаете. У вас, – он перевёл взгляд на дядю Колю, – есть административные правонарушения и вызовы полиции по факту семейного насилия. Абьюзерам не дают опеку, господин Ларин. Я, в отличие от вас, имею официальное место работы, собственное жильё в центре города и безупречную репутацию. Опека встанет на мою сторону. Апеллировать не советую – проиграете. И пошлину не вернут.

Он улыбнулся. Холодно, вежливо, абсолютно безэмоционально. Улыбка адвоката, который только что разобрал оппонента на цитаты. Я даже поаплодировать захотела, ведь он их сделал! Но, чёрт… Он не может быть моим опекуном. Кто угодно, только не он.

Тётя Вера и дядя Коля сдулись. Это было видно физически – они как будто потеряли ту злую, подленькую уверенность, которая держала их на плаву. Тётя Вера открыла рот, закрыла, снова открыла. Дядя Коля побагровел ещё сильнее, сжал кулаки, но ударить не посмел. Он посмотрел на Артура, потом на меня, потом на могилу Руслана, и сделал шаг назад.

– Пойдём, Вера, – сказал он с каким-то всхлипом в голосе.

– Но квартира… – пискнула тётя Вера.

– Потом, – рявкнул дядя Коля, и в его голосе впервые за сегодня прозвучала настоящая злость – не на меня, не на Артура, на собственную беспомощность. На то, что какой-то выскочка в дорогом пальто разбил их планы в пух и прах. – Всё, Вера. Пошли.

Он схватил её за локоть и потащил к выходу. Тётя Вера семенила за ним, то и дело оборачиваясь, бросая на меня взгляды жалости, злобы и какого-то недоумения. Она не могла понять, что сейчас произошло. Я – тоже.

Они скрылись за кладбищенскими воротами. За ними потянулись и остальные – соседки, работяги. Только тренер задержался, посмотрел на меня долгим взглядом, потом на Артура, покачал головой, неодобрительно цокнул и тоже ушёл, нахлобучив капюшон.

Мы остались вдвоём. Я и он. Мой новый опекун.

Дождь усилился. Тяжёлые капли барабанили по чёрному зонту Артура, по моей непокрытой голове, по свежему холмику могилы, превращая глину в жижу. Я стояла и смотрела на этого человека. На его безупречное пальто, на котором не было ни одного пятна, даже после драки с дядей Колей. На его ледяные глаза, которые смотрели сквозь меня. На его спокойное, абсолютно безмятежное лицо, будто ничего не случилось. Будто он просто пришёл на светский раут, а не на похороны лучшего друга.

– Ты, – прошептала я. – Что ты сделал?

– То, что должен был, – ответил он.

И тогда меня накрыло.

Я не помнила, как подошла к нему. Не помнила, как вцепилась пальцами в лацканы его пальто. Помню только, что ткань под пальцами была мягкой, и что Артур даже не шелохнулся. Он стоял, как статуя, позволяя мне делать со своим пальто всё, что я захочу. И это бесило ещё больше.

– Ты кем возомнил себя? – прошипела я, глядя куда-то в его подбородок – в глаза я смотреть не могла. – Ты кто такой, чтобы распоряжаться моей жизнью? Ты бросил его, бросил нас, а теперь являешься в своём чёртовом пальто и раздаёшь указания?

Он молчал. Только смотрел сверху-вниз, этот чёртов высокомерный взгляд.

– У меня даже слов нет, насколько ты гадок и омерзителен, – выплюнула я, чувствуя, как слёзы и ярость подступают к горлу. – Ты – лицемер. Ты – предатель. Ты – ничтожество, которое вспомнило о нас только после того, как Руслан сгнил в земле. Где ты был? Где ты был, когда он пахал на стройке? Где ты был, когда он влез в гонки? Где ты был, когда он умирал в больнице?

Я дышала тяжело, сбивчиво. Мои пальцы впивались в ткань его пальто так сильно, что побелели костяшки – те самые, сбитые в кровь, незажившие. На белой ткани проступили бурые разводы. Капли крови с моих рук.

– Закончила? – спросил Артур.

Он мягко, но непреклонно убрал мои руки. Сделал это так аккуратно, но с явным отвращением. А потом достал из кармана тот самый белый платок – испачканный после дяди Коли, но всё ещё белый – и протёр лацканы. Какой же чистоплюй…

– Твой брат был идиотом, – сказал он, и у меня перехватило дыхание от его наглости. – Идиотом, раз лез в долги, чтобы тебя обеспечить. Идиотом, потому что отказался от моей помощи. Идиотом, потому что решил, что справится сам.

Я открыла рот, но он продолжил, и в его тоне появились нотки стали:

– Но он хотел, чтобы ты жила. Чтобы ты нормально жила. Поэтому, – он сунул платок обратно в карман, – завали рот, садись в машину и не устраивай истерики.

– Иди ты. Лучше я пойду к тем гнидам. С ними хоть понятно – они мрази, но они открытые мрази. Не притворяются. А ты… Ты хуже. Ты притворяешься героем.

Я развернулась и пошла к выходу. Шаг, второй, третий. Чёрное платье прилипло к ногам, туфли хлюпали по грязи, волосы слиплись в мокрые сосульки и хлестали по лицу. Я чувствовала его взгляд на своей спине, но он не окликнул меня. Не побежал следом. Просто стоял под дождём, и я знала – он смотрит.

Я вышла с кладбища. Дождь хлестал по лицу, смешивался с грязью на асфальте, заливался за воротник. Я свернула на аллею, потом на тропинку между старых могил – я знала здесь каждый угол, потому что мы хоронили тут бабушку пять лет назад. Я шла и чувствовала, как дрожат колени. От ярости. От унижения. Оттого, что этот человек – этот чёртов адвокат с его запонками и платочками – только что спас меня. И я ничего не могла с этим сделать.

Артур остался позади. Чёрная фигура под чёрным зонтом, застывшая посреди серого кладбища.

Артур

Она ушла.

Я смотрел, как её худая фигура в чёрном платье – слишком тонком для такой погоды, облегающем, и явно не по погоде – исчезает за кладбищенскими воротами, проваливается в серую пелену дождя. Вокруг – мокрые надгробия, пластиковые венки, глина под ногами.

Я не хотел этого. Я не хотел быть здесь, не хотел иметь с ней дело, не хотел влезать в эту историю, от которой за версту разило безысходностью. У меня были свои планы, свои дела, своя жизнь – чёткая, подчинённая логике и контролю. И вот теперь всё это летело в тартарары. Потому что я обещал. Руслану. Мёртвому другу, который при жизни отказался от всех моих попыток помочь.

Я перевёл взгляд на могилу. Свежий холмик, присыпанный еловыми ветками, чтобы земля не размылась дождём. Дешёвый венок из пластиковых цветов – алые розы, яркие, неестественные. И крест – деревянный, некрашеный, который сгниёт через год.

«Дурак, – подумал я, и это слово прозвучало в голове так отчётливо, будто кто-то произнёс его вслух. – Какой же ты был дурак, Руслан».

Платок, которым я вытирал пальцы после прикосновения к тому животному – дяде Коле – лежал в кармане. Я выброшу его, как только вернусь домой. Вместе с перчатками. И костюм отправлю в химчистку. Они мерзкие существа, и Кате с ними делать нечего.

Но она ненавидит меня. Это было видно невооружённым глазом – в том, как она вцепилась в моё пальто, как её глаза – красивые, между прочим, карие, с длинными ресницами – метали молнии, как она шипела, глядя в мою грудь, потому что в глаза смотреть не хотела. И правильно делает. Я бы тоже ненавидел себя на её месте. Чужой мужик, который возникает из ниоткуда, разгоняет родственников, предъявляет какие-то бумаги и заявляет, что отныне он здесь главный. Что она – его собственность.

Я не просил об этом. Но Руслан доверил мне самое дорогое – свою сестру. И я не мог отказать. Не имел права.

Внутренний карман пиджака оттягивал конверт с завещанием – заверенным, подписанным, зарегистрированным у нотариуса. Руслан принёс его сам. Зашёл в мой офис, положил на стол запечатанный конверт и сказал: «Если со мной что-то случится, позаботься о Кате». Я тогда засмеялся. Сказал: «Что с тобой случится, ты здоров как бык». А он посмотрел на меня своими грустными глазами – точь-в-точь как она сейчас, только без ненависти, с усталостью – и ответил: «Я гоняю по ночам, Артур. Рано или поздно кто-то не пропустит». Он знал. Чёрт возьми, он знал, что это случится. И ничего не сделал, чтобы предотвратить. Просто пришёл, оставил конверт и ушёл в свою гонку.

Я не уберёг его. Я не настоял, не заставил бросить это дерьмо, не влез в его жизнь с кулаками, как следовало. Я просто дал ему деньги – он отказался. Предложил работу – он сказал «подумаю» и пропал на месяц. Я сдался. Отступил. Ушёл в свою идеальную, стерильную жизнь и сделал вид, что меня не касаются его проблемы.

А теперь его девчонка – такая же гордая, такая же упрямая, такая же бешеная – стоит передо мной и плюёт мне в лицо ненавистью. И я заслужил.

Я постоял ещё минуту под дождём, глядя на могилу. Потом развернулся и пошёл к выходу.

Машина стояла у ворот – чёрный внедорожник, чисто вымытый утром, а сейчас забрызганный грязью из придорожных луж. Я сел за руль, завёл двигатель, включил печку на полную мощность. Салон медленно наполнялся теплом, пахнущим кожей и моим одеколоном.

Я достал телефон. Экран был мокрым, и я вытер его о край пиджака. Набрал помощницу.

– Марина, слушай внимательно. Подготовь все документы для опеки – мне нужно оформить всё в течение недели. И свяжись с участковым. Я отправлю адрес. Нужно перекрыть доступ в квартиру для посторонних. Сменить замки. Формальное основание – несовершеннолетняя под опекой.

– Слушаюсь, Артур Сергеевич, – ответила Марина. Она не задавала лишних вопросов. За это я её и ценил. – Что-то ещё?

– Да. Узнай всё про тётку и дядю – Вера и Николай Ларины. Мне нужно знать, с кем я имею дело.

– Будет сделано.

Я сбросил звонок и ещё раз взглянул на кладбище – на серые надгробия, на чёрные деревья, на низкое небо. Где-то там, за этим дождём, она сейчас идёт к остановке. Без зонта, без денег, в одном тонком платье. Промокнет до нитки, заболеет. И плевать ей, конечно. Такие, как она, не болеют – или болеют, но не подают вида. Как Руслан. Как все эти упрямые, гордые идиоты, которые предпочитают сдохнуть, но не попросить помощи.

Я мог бы поехать за ней. Забрать силой. Посадить в машину и увезти домой, чтобы не мёрзла. Но какой в этом смысл? Она всё равно сбежит. Сделает назло, просто чтобы доказать, что она свободна и никому ничего не должна. Лучше дать ей немного времени. Неделю. Пусть побудет в квартире брата, пусть привыкнет к мысли, что жизнь никогда не будет прежней. Пусть выплачет – если вообще умеет плакать – своё горе. А потом я приду и заберу её.

Я нажал на газ. Внедорожник выехал на трассу, и я направился в сторону центра, оставляя за спиной Северное кладбище, сосновый гроб и девчонку, которая только что назвала меня ничтожеством.

По дороге я прокручивал в голове события последних дней. Похороны. Завещание. Родственники – эти двое, готовые разорвать ребёнка ради трёхсот тысяч рублей за хрущёвку. И она – стояла над могилой, как статуя. Только сжимала кулаки так, что кровь капала на землю. Она бы точно не сдержалась, если бы я не подошёл. Началось бы побоище, но это неуместно было бы у могилы брата. Он бы не одобрил. Хотя…

Я должен доказать ей, что я здесь не для того, чтобы унижать её, а для того, чтобы она не повторила судьбу брата.

Должен. Но не хочу. И это, наверное, самое паршивое.

***

Когда я приехал в квартиру Руслана, дверь была уже открыта. Внутри горел свет – тусклый, желтоватый, от лампочки без абажура. Я вошёл без стука.

Катя сидела на полу посреди комнаты. Не на стуле, не на диване – на полу, скрестив ноги, как в детстве. Перед ней лежала стопка фотографий – старых, выцветших, с загнутыми краями. Она перебирала их дрожащими пальцами, с разбитыми костяшками, и не поднимала головы. Волосы всё ещё мокрые, платье всё ещё чёрное, на полу под ней расплывалась лужа.

– Я поменяю замки, – сказал я, закрывая за собой дверь. – Ключи будут только у тебя и у меня. Родственники сюда не войдут.

– Хорошо, – ответила она голосом без интонаций.

– Может, поедешь ко мне?

Она не ответила. Только резко хрустнула шеей, будто желала меня избить. Несносная девчонка… Подобное я видел ещё много лет назад, когда она была совсем мелкой с разбитыми коленками. Она стояла в дверях, провожала меня взглядом и хрустела шеей.

– Катя, – сказал я. – Ты слышишь?

– Слышу, – она подняла голову и посмотрела куда-то мимо меня, в стену, где висело зеркало. – Ты закончил? Можешь идти.

Я хотел что-то добавить. Сказать, что понимаю её боль. Что сам был сиротой. Что знаю, каково это – остаться одной без родителей, без брата, без надежды. Что я прошёл через это. Что я знаю, как страшно, как пусто, как хочется выть.

Но я промолчал. Слова сейчас были бесполезны – они отскакивали от неё, как горох от стены. Она не хотела меня слышать. И я не мог её заставить.

Я вышел из квартиры, защёлкнул старый замок, который открывался любой спичкой, и направился к выходу. На стенах были надписи – «Саша+Лена» в сердечке, «Здесь был Вован». Чужая жизнь, чужие проблемы.

Моя собственная жизнь превратилась в ад в ту секунду, когда я дал себе слово. И выхода не было.