Глава 2

Катя

Неделя в квартире брата стала моим личным чистилищем. Я заперлась здесь, как в клетке, и никто не имел права войти – ни тётя Вера со своим притворным беспокойством, ни дядя Коля с кулаками, ни этот дурацкий адвокатишка. Только я и стены, которые помнили Руслана. Только я и его вещи, которые ещё хранили его запах. Только я и пустота, которая с каждым днём становилась всё больше, разрасталась в груди, как раковая опухоль, и я ничего не могла с этим сделать.

Первые два дня я почти не вставала с пола. Сидела в углу комнаты, обхватив колени руками, и смотрела на фотографии. Их было много – Руслан в детстве, Руслан в армии, Руслан на фоне своей первой машины. Он везде широко улыбался, как будто не знал, что жизнь ему уготовила. Я перебирала эти карточки, и кончики пальцев немели от прикосновения к прошлому.

На третий день я поняла, что так не может продолжаться. Руслан не для того меня растил, чтобы я сдохла от голода в его квартире, уставившись в его же фотографии. Я поднялась и ощутила, как тело ломило от долгого сидения на полу, спина затекла, ноги занемели. Я налила себе стакан воды из-под крана, потому что бутилированная закончилась ещё вчера, и села за стол. На столе лежали счета. Квитанции за свет, за воду, за отопление. Апрель. Руслан обычно оплачивал их, и мне не приходилось думать о таком. Я взяла в руки бумажки и посмотрела на суммы. Не такие уж большие – тысячи три, не больше. Но у меня не было ни копейки.

Нужны были деньги. Я не собиралась клянчить у Артура – лучше сдохнуть. Не собиралась идти к родственникам – после того, что они устроили на кладбище, я скорее буду есть из помойки, чем переступлю их порог. Значит, нужно было работать. Но где? Школа после похорон дала мне неделю, чтобы прийти в себя. И правильно, учиться я всё равно не могла бы, голова не соображала, формулы по математике рассыпались в пыль, как только я пыталась открыть учебник. Устроиться официально – нереально, мне только исполнится скоро восемнадцать. Никто не возьмёт на нормальную работу без трудовой книжки. Оставались варианты: раздавать листовки на улице за пятьсот рублей в день, мыть полы в кафе по ночам или доставка.

Я выбрала доставку. Нашла объявление в интернете: требовались курьеры на велосипедах, платили за каждую доставку, никаких бумажек, никаких трудовых книжек, даже договор не нужен. Сделала звонок дрожащими пальцами, приехала в пункт выдачи – обычная квартира на первом этаже, заваленная коробками – взяла старую, заляпанную термосумку, от которой всё ещё пахло чужими заказами, и список адресов, нацарапанных на обрывке тетрадного листа.

Уже на следующий день я носилась по улицам, развозя суши и роллы, которые пахли так, что у меня сводило желудок от голода. Я не ела почти ничего – на обед перехватывала яблоко, найденное в холодильнике, на ужин – гречку, которую нашла в шкафу, запивая водой. Но деньги капали. Сначала мелко – по сто рублей, по двести, – потом, когда я освоилась и начала принимать заказы один за другим, по пятьсот, по семьсот. К вечеру пятницы у меня было три тысячи двести рублей. Ровно столько, сколько нужно на счета и немного на еду.

Я оплатила всё через терминал в соседнем магазине. Нажимала кнопки, смотрела на экран, и внутри поднималось что-то похожее на гордость. Я справилась. Сама. Без помощи этого чистоплюя в пальто, который, наверное, уже забыл о моём существовании и попивает свой кофе в стерильной квартире. Руслан бы мной гордился. Наверное.

Но ночами было тяжело. Когда город затихал, за окном переставал грохотать трамвай и смолкали пьяные голоса соседей за стенкой, в квартиру возвращалась тишина. Я лежала на кровати брата. На его простынях, которые я не стирала, на его подушке, где ещё сохранилась вмятина от его головы, вдыхала его запах, который с каждым днём становился всё слабее, вытеснялся моим, чужим, и чувствовала, как схожу с ума. Мне снились кошмары. В одном сне Руслан стоял на обочине трассы и махал мне рукой, улыбался своей кривой улыбкой, а я не могла остановиться, не могла выйти из машины. Я давила на педаль газа, а педаль проваливалась в пустоту. Я просыпалась в холодном поту, простыни были мокрыми, сердце бешено колотилось, и я до утра сидела на кухне, глядя в окно на серые панельные девятиэтажки, на редкие окна, где горел свет, и думала: почему он, а не я?

Тренировки стали моим спасением. Единственным местом, где я могла вырубить мозг. Вечером, после доставок, когда ноги гудели от педалей, а спина болела от тяжёлой сумки, я надевала спортивку – старую, драную, в которой ходила на ММА последние два года – завязывала шнурки, перетягивала волосы в тугой пучок и шла в зал. Туда, где пахло потом, и раздавался звон железа. Туда, где никто не задавал вопросов и не смотрел с жалостью.

Бойцовский клуб находился в подвале старой хрущёвки на окраине – низкие потолки, облупившаяся краска на стенах, зеркала в трещинах и запах сырости, который не выветривался даже летом. Но для меня это было лучшее место на земле. Там я могла бить. Бить грушу, бить мешки, бить по лапам, которые держал тренер. Бить до тех пор, пока руки не начинали дрожать от усталости, а лёгкие – гореть огнём, как после спринта на десять километров. Только тогда боль внутри затихала, хоть и ненадолго.

С тренером мы не виделись с того дня. Он приходил прощаться с Русланом, хотя знал его совсем мельком, всего несколько встреч. Просто уважал. Как и все, кто знал моего брата. Я переоделась в раздевалке, где воняло дешёвым освежителем и мокрыми полотенцами, вышла к рингу и встала напротив.

– Кать, ты в форме? Не передумала насчёт турнира?

– Нет, – ответила я, глядя куда-то в его кадык. – Я в порядке. Давай работать.

Он посмотрел на меня с сомнением – я видела это краем глаза, как он нахмурился, как дёрнул щекой, – но ничего не сказал. Тренер умный, он знал: когда девчонка с разбитым сердцем лезет в клетку, лучше не лезть к ней с расспросами.

Мы начали с разминки: прыжки через скакалку, тени, растяжка. Мои мышцы болели после доставок, ноги гудели, но я не жаловалась. Потом перешли к лапам. Я била. Апперкот снизу, хук с разворота. Удары сыпались один за другим, и тренер едва успевал подставлять ладони, переставлять ноги, чтобы удержать равновесие. Я не щадила себя. С каждым ударом из груди вырывался хрип, похожий на рык, и в этом рыке была вся моя боль, вся моя ярость, вся моя безнадёжность.

– Хорош, – сказал он через полчаса, когда я начала задыхаться. – Хорош, говорю.

Я остановилась. Пот капал с лица, смешиваясь с кровью – я снова разбила костяшки, старая привычка, от которой Руслан меня отучал, а я не слушалась. Тренер протянул мне грязное полотенце, и я вытерлась, морщась от того, как ткань царапает сбитую кожу.

– У тебя скоро турнир, – напомнил он, убирая лапы. – Региональный. Соперницы серьёзные, девочки из Челябинска, Перми, Тюмени. Ты готова?

Я жадно глотнула воды из бутылки, чувствуя, как холодная жидкость обжигает горло.

– Готова, – сказала я. И тихо добавила: – Руслан хотел, чтобы я выиграла. Мы сидели на кухне, он пил чай, а я рассказывала про подготовку. Сказал: «Ты сделаешь это, сеструха. Ты сильная. Я верю в тебя». Я не подведу.

Тренер кивнул. Он не спрашивал, как я собираюсь совмещать подготовку к турниру с доставкой и школой, потому что какая разница?

Каждый вечер я уходила из зала разбитой – синяки на рёбрах от ударов, которые я пропускала на спаррингах, ссадины на коленях, пальцы опухшие. Но я возвращалась. Снова и снова. Потому что только здесь я могла быть собой. Я могла злиться. Могла ненавидеть.

Я ненавидела всех. Дальнобойщика, который не пропустил Руслана на тракте. Организаторов гонок, которые наживаются на отчаянных парнях, готовых рисковать жизнью ради денег. Тётю Веру с её квартирными делами. Себя за то, что не уберегла, что не позвонила в тот вечер. И его. Артура. Этого чистоплюя, который возник на кладбище, раздал указания как в суде, и исчез в своём чёрном внедорожнике. Который даже не позвонил, не спросил, как я, есть ли у меня еда, не замёрзла ли я в этой дыре. Который, наверное, уже забыл обо мне, занятый своими важными делами, клиентами.

Как же я ошибалась.

В субботу, ровно через неделю после похорон, я развозила заказы. Дождь наконец-то кончился и выглянуло солнце. Я крутила педали, объезжая лужи, слушала музыку в наушниках – какой-то тяжёлый рэп под биты, – и ветер трепал выбившиеся из хвоста волосы. Я даже улыбнулась, когда довольный пузатый дядька в трениках дал мне чаевые: сотню рублей, которую тут же сунула в карман джинсов.

Я выезжала с парковки жилого комплекса, когда услышала звук мотора. Рёв мощного двигателя, который приближался слишком быстро, не вписываясь в размеренный ритм спального района. Я не успела среагировать. Чёрный внедорожник вылетел из-за угла, даже не притормозив на повороте, и резко подрезал меня. Я дёрнула руль в сторону, велосипед вильнул, заднее колесо соскользнуло в лужу, и я полетела на асфальт.

Боль взорвалась в колене и ладони одновременно. Я упала на правый бок, велосипед грохнулся рядом, цепь противно зазвенела о защиту. Наушники выпали, музыка оборвалась, и мир наполнился звуками улицы – гудки машин, крики ворон, чей-то далёкий смех. Я лежала на мокром асфальте, чувствуя, как содрана кожа на руке, как ноет ушибленное бедро, и смотрела на чёрный внедорожник, который остановился в двух метрах, перегородив полдвора.

Дверца открылась и из машины вышел Артур.

Я узнала его сразу по прямой спине, по идеальному чёрному пальто, по чёрному зонту, который он раскрыл над головой, хотя дождь давно кончился. Он был одет так, будто собирался на светский приём или на заседание в арбитражный суд, а не на улицу. Даже туфли были начищены до зеркального блеска, хотя вокруг была весенняя грязь и лужи.

Он посмотрел на меня. На меня, лежащую на асфальте, на велосипед с погнутым колесом и съехавшей цепью, на рассыпанный по земле заказ – коробки с суши, которые вылетели из термосумки и теперь валялись в луже, впитывая воду и превращаясь в неаппетитное месиво. На его лице не дрогнул ни один мускул.

– Села в салон, – сказал он спокойным голосом. Ни капли вины, ни извинения. – Тайминг горит.

Ярость накрыла меня с головой, как холодная волна. Внутри всё закипело, заклокотало, и боль в колене и ладони отошла на второй план. Я поднялась, морщась от того, как ноет ушибленная нога, как пульсирует содранная ладонь, и посмотрела на него снизу-вверх. Он стоял в своих идеальных туфлях на краю лужи, и я заметила, как он брезгливо отодвинул ногу, чтобы не замочить кожу. А я лежала в этой луже. Моя одежда была мокрой, волосы вымокли, ладони кровоточили, колено пульсировало так, что я с трудом сдерживала стон.

– Ты охренел? – выплюнула я, чувствуя, как голос срывается на крик. – Ты меня чуть не сбил! Чуть не убил, понимаешь?

Он не ответил. Вообще никак не отреагировал. Вместо этого достал из кармана пальто плотную пачку купюр, перетянутую резинкой, и бросил её в меня. Я, конечно же, не словила их, ибо нафиг надо! И купюры полетели на асфальт. Деньги шлёпнулись в лужу и сразу намокли, бумага потемнела, края завернулись.

– Возмещение штрафов, – сказал он, поправляя запонку на манжете. – За испорченный заказ.

Я смотрела на эти деньги, валяющиеся в грязной воде, на его ледяное, бесстрастное лицо, и внутри закипело такое, что я забыла о боли, забыла, где нахожусь, забыла, что мы на улице и нас могут видеть.

Вот он, чистоплюй ходячий. Вся его жизнь – это стерильный офис с кондиционером, фальшивые улыбки судьям и подзащитные бандиты с тугими кошельками. Он решает проблемы бумажками, пока нормальные люди вроде моего брата кровью и потом зарабатывают на хлеб. Он презирает таких, как я. Для него мы – маргиналы с окраин, дворовая грязь, которую можно отмыть деньгами. Он швыряет мне подачку, чтобы я не смела жаловаться. Чтобы я знала своё место. Чтобы убралась с глаз долой.

– Подавись своими подачками, адвокатишка! – закричала я, и мой голос разнёсся по двору, отражаясь от стен панельных домов. Я схватила пачку, разорвала резинку зубами, потому что пальцы не слушались, и швырнула купюры ему в лицо. Они разлетелись веером и закружились в воздухе. Красиво, когда бы я ещё такое увидела? Тысячные купюры летают… Некоторые упали в лужу, некоторые прилипли к его чёрному пальто, одна застряла в его аккуратно уложенных волосах. – Я не буду жить на деньги, заработанные на отмазывании бандитов! Понял? Никогда!

Артур не шелохнулся. Даже когда купюра приклеилась к его щеке, он не поднял руку, чтобы снять её. Только смотрел на меня спокойно, как на ребёнка, который устроил истерику в магазине сладостей. В его серых глазах не было ни гнева, ни обиды, ни даже удивления. Только холодная, бесконечная выдержка человека, который привык к тому, что люди швыряют в него всё, что угодно, и он стоит, как скала.

– Ты закончила? – спросил он, лениво стряхивая деньги с плеча.

– Нет, не закончила! – заорала я, чувствуя, как ярость подступает к горлу. Я подняла свой велосипед, он был тяжёлым, колёса заклинило, рама больно ударила по рёбрам, но я справилась. – Я тебя ненавижу! Ты слышишь? Ненавижу!

Я, хромая, пошла к его машине. К его чёрному, сияющему, чистому внедорожнику, который стоял на этом грязном дворе. Обошла его, задела зеркало заднего вида, оставляя грязный развод. И, прежде чем уехать, наклонилась, зачерпнула горсть ледяной, мутной воды из лужи и швырнула её в Артура.

Вода попала точно в цель. Я видела, как тёмные пятна расползаются по его белоснежной рубашке, по галстуку, по идеальному пальто. Капли стекали по подбородку, падали на лацканы. Он даже не моргнул. Только перевёл взгляд на мокрое пятно на груди, потом на меня.

– Это всё, что ты можешь? – спросил он тихо всё тем же ледяным голосом.

– Только начала, – ответила я, нажала на педаль и уехала, оставляя его стоять посреди улицы среди разбросанных денег, с мокрым пятном на рубашке и купюрой в волосах.

Чувствовала его взгляд на своей спине до самого поворота, до тех пор, пока не свернула за угол и не исчезла в лабиринте панельных пятиэтажек.

Артур

Она серьёзно швырнула в меня деньги? Настоящие деньги, которые я достал из сейфа утром, когда собирался на встречу с клиентом. Пятьдесят тысяч рублей, которые предназначались для залога за подзащитного – парня, обвиняемого в мошенничестве, которого я должен был вытащить к понедельнику. Они разлетелись по мокрому асфальту, и порыв ветра подхватил несколько купюр, унося их в сторону трассы, к канализационному стоку. Я смотрел, как они кружатся в воздухе и думал: ну вот, ещё одна неприятность. Сегодня же приедут коммунальщики, сгребут всё это вместе с мусором. Или какой-нибудь бомж подберёт и пропьёт за моё здоровье. Пятьдесят тысяч – не та сумма, о которой стоит жалеть в моём положении. Но дело было не в деньгах.

Дело было в ней.

Она уехала. Хромая, с погнутым колесом и болтающейся цепью, с термосумкой, которая теперь бессмысленно болталась на плече, но гордо выпрямив спину, как настоящий боец, который не сдаётся даже когда его сбили с ног. Я смотрел, как её фигура исчезает за углом. И внутри меня закипало бешенство. На себя, на неё, на всю эту ситуацию, которая с каждым днём становилась всё более абсурдной, как дурной сон, из которого нельзя проснуться.

Я не хотел её подрезать. Я вообще не хотел её видеть. Я ехал на важную встречу – собеседование с крупным застройщиком, от которого зависел мой годовой бонус и, чего уж скрывать, репутация в профессиональных кругах. И я опаздывал. Навигатор показывал, что до офиса клиента осталось пять минут, а мне нужно было ещё двадцать, потому что я выбрал не тот маршрут, застрял в пробке, а теперь срезал путь через дворы. Я влетел во двор жилого комплекса на скорости, которая для двора была неприличной, срезая угол у трансформаторной будки, и не заметил её велосипед. Увидел уже в последний момент. Когда она покатилась по асфальту, а её сумка с заказами разлетелась в разные стороны.

Я мог бы уехать. Просто нажать на газ и исчезнуть, оставив её лежать в луже с разбитой коленкой. Она бы не запомнила номер, ведь у неё из ушей торчали наушники, она слушала музыку, да и я был слишком быстр. Но я остановился. Потому что я отвечаю за свои поступки. Потому что если бы я уехал, то уподобился бы тем мразям, которых защищаю в суде – тем, кто готов переехать человека и не заметить. Потому что Руслан смотрел на меня с небес.

В её глазах, когда она подняла голову, была такая боль, которую не залечит ни один врач. У меня даже перехватило дыхание. Читалось отвращение, ненависть. Настолько, что мне захотелось исчезнуть. Раствориться в воздухе, как дым, и никогда больше не попадаться ей на глаза.

Она права, – подумал я, и эта мысль обожгла изнутри. – Я приехал и предлагаю ей деньги, как проститутке на панели. Но что мне ещё делать? Извиняться? Она не примет извинений, да и прозвучат фальшиво. Объяснять, что это случайность? Она не поверит, потому что ненавидит меня и будет искать злой умысел даже там, где его нет. Деньги – единственный язык, который она понимает. Или, чёрт возьми, я ошибаюсь?

Но деньги шлёпнулись в лужу, подняв фонтанчик грязи, и я внутренне поморщился. Это всё неважно. Важно, чтобы она поняла: я не враг. Чтобы перестала воевать, хотя бы на минуту.

«Ты закончила?» – спросил я тогда, стряхивая деньги с плеча. Голос был спокойный, но внутри – ураган.

«Нет, не закончила!» – заорала она, и в этом крике было столько боли, столько отчаяния, столько всего, что я не мог выразить словами, что мне захотелось заткнуть уши. Или, наоборот, подойти и обнять её – глупо, неуместно, но почему-то именно это желание вдруг вспыхнуло где-то глубоко, там, где я прятал все свои настоящие чувства.

Она подняла велосипед. Я видел, как дрожат её руки, как перекашивается от боли в колене. Перед уходом она зачерпнула грязную воду из лужи и плеснула в меня. Несносная девчонка.

Вода была ледяной. Я почувствовал её сквозь пальто, сквозь рубашку, даже сквозь кожу – холодный удар, от которого перехватило дыхание. Она стекала по груди, по животу, забиралась под галстук, пропитывала ткань насквозь. Я стоял, как истукан, не двигаясь, и смотрел на мокрое пятно, которое расползалось по белоснежной ткани рубашки, делая её прозрачной. Галстук потемнел, пальто потеряло свою идеальную форму.

Потом я остался один. Посреди чужого двора, среди разбросанных денег. Прохожие оглядывались – женщина с коляской замерла на детской площадке, парень в спортивке остановился покурить, даже ворона на проводах затихла. Но никто не подошёл. Оно и к лучшему.

Я нагнулся. Поднял одну купюру, вторую, третью. Деньги были грязными, мокрыми, некоторые порвались. Я сунул их в карман, не пересчитывая, не разглаживая, просто комком. Потом сел в машину, с силой захлопнул дверцу, так что стекло задребезжало, и уставился в лобовое стекло.

Встреча. Клиент. Всё это казалось таким далёким, таким ненастоящим. Я смотрел на свои руки, лежащие на руле, и думал о ней. О её разбитой ладони, из которой сочилась кровь, о её хромой походке, о том, как она кричала: «Подавись своими подачками, адвокатишка!».

Я не хотел её подрезать, – снова и снова прокручивал я в голове. – Это была случайность. Просто случайность. Но она никогда не поверит. Она считает меня врагом, который намеренно унижает её. И, наверное, права. Потому что даже если это случайность, я вёл себя как последний мудак. Вместо того чтобы извиниться, помочь встать, отвезти в травмпункт, я бросил ей деньги. Деньги, чёрт возьми. Как будто она какая-то…

Включив зажигание, нажал на газ и выехал на дорогу. Навигатор показывал путь к офису клиента. Я нажал на газ сильнее, и внедорожник, взвизгнув шинами, рванул с места, обдав грязью припаркованную у тротуара «Ладу». Деньги, которые я собрал, лежали на пассажирском сиденье – мокрый, грязный, скомканный комок. Я покосился на них и подумал: «Подавись». Но непонятно было – кому это я сказал. Ей или себе.