Глава 3

Катя

В воскресенье у меня было запланировано всего две вещи: доспать до обеда и забыть, что на следующей неделе меня ждёт школа с её контрольными, одноклассниками и жалостливыми взглядами. Но планам не суждено было сбыться, потому что в десять утра в дверь позвонили.

Я лежала на кровати брата, натянув одеяло до подбородка, и смотрела в потолок. На потолке была трещина, похожая на молнию, которую я уже изучила вдоль и поперёк за те ночи, когда не могла уснуть. Бесячий звонок раздался снова, будто кто-то вдавливал кнопку пальцем и не отпускал, наслаждаясь процессом.

– Идите вы, – прошептала я в подушку, надеясь, что это соседский ребёнок или курьер ошибся дверью. Но звонок повторился, а потом в дверь начали стучать. С таким напором, что старая дверь начала вибрировать в косяке, и с полки в прихожей упала какая-то мелочь.

– Катя, открывай! Мы знаем, что ты там! – голос тёти Веры пробивался сквозь щели, противный, как писк комара над ухом. – Не прячься!

Та кто прячется-то? Было бы от кого хотя бы. Я села на кровати, свесив ноги. Тело ломило после вчерашней тренировки – спарринговала с новенькой девчонкой, которая оказалась тяжелее меня на десять килограммов, и теперь всё левое бедро было в синяках. Добавить к этому разбитые костяшки, ноющую боль в колене после встречи с внедорожником Артура и хронический недосып последней недели – и вы получите меня. Не в лучшей форме, мягко говоря. Складно вышло, да я поэт.

– Катя, открой! Мы по-хорошему! – подключился дядя Коля. Его голос был низким, пропитанным чем-то угрожающим, как будто он не уговаривал, а предупреждал. – Не заставляй нас вызывать участкового!

– Вызывайте, – крикнула я, не вставая с кровати. – Мне скрывать нечего. А вот вам есть что. Ломитесь в чужую квартирку как никак.

За дверью повисла тишина. Я представила, как они переглядываются – тётя Вера хлопает глазами, дядя Коля побагровел от злости, его бычья шея наливается кровью. Потом тишину разорвал новый звук – кто-то с силой дёрнул ручку, проверяя, заперто ли. Замок жалобно звякнул, но выдержал.

– Мы знаем, что ты там одна, – снова завела тётя Вера. Интересно, с кем это я быть должна? – Артур твой уехал, мы видели. Не на кого тебе надеяться. Открывай, поговорить надо.

Я закатила глаза к потолку с трещиной. Вот же влипла. Они не отстанут, это ясно. Ещё и болвана приплели. Эти двое упрямые, как клещи, которые впились и не отпускают, пока не оторвёшь с мясом. И если я не открою, они действительно вызовут участкового, начнут разговоры про опеку, про то, что я несовершеннолетняя, живу одна, – и тогда всё станет ещё хуже. Потому что органы опеки – это лотерея: может, попадётся адекватный человек, а может, какая-нибудь тётка, которая решит, что ребёнку лучше с «родной семьёй».

– Чего вам надо? – я встала, натянула спортивные штаны и старую футболку, в которой ходила спать – растянутую, с дырочкой на животе. Подошла к двери, но открывать не стала. Просто встала с другой стороны, прислонившись лбом к холодному дереву, и говорила сквозь дверь.

– Поговорить, – сказала тётя Вера. – Открой, неудобно же через дверь.

– Мне удобно.

Дядя Коля что-то проворчал, потом дверь снова задрожала. Видимо он приложился в неё кулаком. Я услышала, как с той стороны шумно выдохнули.

– Дело есть, – рявкнул он. – Опека. Мы решили, что заберём тебя. Оформим документы. Нечего тебе одной мыкаться.

– Вот как. Вы решили? – я усмехнулась, хотя внутри всё сжалось в тугой комок. – А меня спросить?

– Ты ребёнок, – вставила тётя Вера своим противным голосом. – Ты не понимаешь, что тебе нужно. А мы – родственники, мы знаем лучше.

– Вы – родственники, которые хотят продать квартиру моего брата, – отрезала я, чувствуя, как внутри закипает знакомая, горячая волна. – Я не поеду к вам. Даже если вы приползёте на коленях.

– Дура! – выкрикнул дядя Коля, и я услышала характерный звук – он сплюнул, видимо, на пол в подъезде, потому что воспитание у него было на уровне подворотни. – Совсем дура, как братец твой. Оба упёртые, оба без мозгов. Он вон в гроб лёг, и ты туда же?

Меня передёрнуло. Опять оскорбляют его память, будто имеют на это право. Кулаки сжались сами собой, ногти впились в ладони, и я уже была готова распахнуть дверь и врезать дяде Коле так, чтобы он запомнил на всю оставшуюся – недолгую, если честно – жизнь. Прямо в челюсть, с разворота, как учил Руслан: «Бей не задумываясь, бей так, чтобы он упал и не встал».

Но я остановилась. Потому что поняла… Они ведь этого и ждут. Я ударю – они вызовут полицию, напишут заявление, скажут, что я агрессивная, неадекватная, что они хотели как лучше, а я на них с кулаками. И тогда опека точно будет на их стороне. Я давала себе слово после похорон, что больше не поддамся на провокации. Но как же это было трудно.

– Открывай, сказали! – дядя Коля дёрнул ручку с такой силой, что замок хрустнул, и я услышала, как с той стороны что-то треснуло – то ли язычок погнулся, то ли сама ручка.

– Иди в жопу, – ответила я, повернулась и пошла в комнату, на ватных ногах, потому что адреналин уже ударил в кровь.

Нужно было что-то делать. Они не уйдут, это точно. Они будут стоять под дверью, пока не добьются своего. Или выломают дверь – я не сомневалась, дядя Коля способен и не на такое, особенно если выпьет для храбрости. Мне нужна была помощь. Но от кого? Тётя Вера и дядя Коля – единственные родственники, которые ещё хоть как-то претендуют на опеку. Все остальные или спились, или живут в других городах и знать не знают о моём существовании. Подруги? У меня нет подруг, есть только ребята из зала, но они не вписываются в эту историю. Школа? Учителя? Они только руками разведут.

Оставался один вариант. Тот, к кому я не хотела обращаться ни при каких обстоятельствах.

Но выбора не было.

Я взяла телефон, нашла в контактах имя, которое Руслан вбил сам – «Артур Адвокат» – и нажала вызов. Трубку взяли после второго гудка.

– Слушаю.

Меня передёрнуло от отвращения. И от унижения, потому что я сейчас должна была просить помощи у этого человека.

– Это я, Катя.

– Я понял. Что случилось?

– Эти... – я запнулась, потому что слова застревали в горле. Как же это унизительно. Но за дверью снова забарабанили, и тётя Вера крикнула: «Катя, мы ждём!» – и я выпалила: – Короче, родственники мои пришли. Тётя с дядей. Стоят под дверью, требуют открыть. Говорят, что заберут меня под опеку.

– Понял. Включи громкую связь и подойди к двери.

– Что? – я не ожидала такого. Думала, он скажет: «Я сейчас приеду» или «Вызови полицию». А он – включи громкую связь.

– Сделай, как я сказал. Я с ними поговорю. И не спорь, пожалуйста, время дорого.

Я скрипнула зубами, но сделала. Включила громкую, подошла к двери и крикнула:

– С вами хотят поговорить.

– Кто там ещё? – подозрительно спросила тётя Вера.

– Артур Белов. Адвокат. Законный опекун. Вы не против?

За дверью зашептались быстро и испуганно. Потом дядя Коля сказал, с вызовом, но в голосе уже не было прежней уверенности:

– Давай, подключай.

Я нажала на динамик громче и приложила телефон к щели в дверном проёме, чтобы звук проходил лучше.

– Вера Николаевна, Николай Петрович, – голос Артура был ледяным, даже через дешёвый динамик телефона. Никаких эмоций, никакого давления. – Я сейчас нахожусь в десяти минутах езды от вас. У меня на руках все документы об опеке, заверенные нотариально и подписанные главой отдела опеки. Если вы не уйдёте добровольно, я вызову полицию и напишу заявление о попытке незаконного проникновения в жилище несовершеннолетней.

– Мы просто поговорить! – взвизгнула тётя Вера, и в её голосе прозвучала паника.

– Разговор окончен. Ждите меня у подъезда, если хотите. Но учтите: любые попытки воздействовать на Катю будут зафиксированы и использованы в суде. Я выигрываю восемьдесят пять процентов дел, госпожа Ларина. Не сомневайтесь, с вашим – будет восемьдесят шестой.

Он сбросил звонок. Я стояла у двери, сжимая телефон, и чувствовала, как внутри смешиваются злость и… что-то ещё. Облегчение? Нет, не то. Скорее, противная уверенность, что этот человек – как бы я его ни ненавидела – умеет решать проблемы. Быстро, чётко, без лишних эмоций. И это бесило ещё больше.

За дверью послышалось шарканье. Тётя Вера что-то прошептала, дядя Коля выругался матом, громко, так, что на лестнице, наверное, слышали все соседи. Потом шаги начали удаляться.

– Мы ещё вернёмся! – бросила тётя Вера на прощание, но в её голосе уже не было прежней уверенности, одна бравада.

– Жду с нетерпением, – крикнула я, но они уже не слышали, ведь дверь подъезда хлопнула внизу.

Я отошла от двери, села на кухне и уставилась в стену. На ней были старые обои в цветочек, которые клеил ещё Руслан – криво, пузырями, потому что никогда не умел этого делать. Я смотрела на эти обои и думала: ну вот, я позвонила ему. Сама. Как же это мерзко.

Через десять минут, как и обещал, раздался звонок в дверь, но на этот раз короткий. Я открыла. На пороге стоял Артур, безупречный, как всегда. Чёрное пальто, белая рубашка, серые глаза. Ни следа спешки, хотя он только что примчался через полгорода.

– Обувайся, – сказал он, переступая порог, и я заметила, как он бросил взгляд на прихожую – на разбросанную обувь, на немытую посуду в раковине, видневшуюся из кухни. – Поехали.

– Куда? – я не двинулась с места, скрестив руки на груди.

– Ко мне.

– С чего вдруг?

Он посмотрел на меня так, что мне стало не по себе. Как будто я провинившийся ребёнок, а он – строгий отец, который уже всё решил, и моё мнение никого не интересует.

– Твои родственники не успокоятся, – сказал он, закрывая дверь и опираясь на косяк. – Они будут приходить снова и снова. Вызывать полицию, опеку, участкового. Подкарауливать тебя у школы, у подъезда, у магазина. Ты этого хочешь?

– Нет, – буркнула я, глядя куда-то в сторону, на поцарапанный косяк.

– Тогда собирайся. Органы опеки будут у меня в четыре. Нужно успеть оформить твоё проживание официально. Я не хочу, чтобы у них были вопросы. Ты не хочешь жить с родственниками. Так что у нас общая цель.

Я хотела возразить. Сказать, что никуда не поеду, что он мне никто, что я лучше буду ночевать в подъезде, чем под одной крышей с этим чистоплюем. Но голос не слушался. Потому что я понимала – он прав. Тётя Вера и дядя Коля не отстанут. Они будут изводить меня, пока я не сдамся. А я не хотела сдаваться. Я хотела готовиться к турниру, ходить на тренировки, жить своей жизнью. И если для этого нужно терпеть Артура в его квартире… Что ж, значит, так. В конце концов, это совсем ненадолго. Мне стукнет восемнадцать, и я пошлю всех куда подальше.

– Ладно, – сказала я. – Но только до совершеннолетия.

– До совершеннолетия, – кивнул он, и в его голосе была лишь усталость.

Я собрала рюкзак за пять минут: пару футболок, джинсы, зубную щётку, зарядку для телефона. Всё. Больше у меня ничего не было, если не считать фотографий Руслана, которые я сунула в карман рюкзака. Оглянулась на прощание на комнату. И вышла, больше не оглядываясь. Потому что если бы я оглянулась, то, наверное, не ушла бы.

Машина Артура стояла у подъезда. Я села на заднее сиденье, демонстративно уставилась в окно и вытащила наушники. Он же сел за руль, и мы поехали.

Всю дорогу он разговаривал по телефону. Я не вслушивалась специально, но слова сами собой врезались в память: «проба Б», «нарушение цепочки хранения», «прецеденты». Он говорил с каким-то Клименко, иногда срываясь на повышенные ноты, но тут же возвращаясь к ледяному спокойствию. Я смотрела в окно на серые улицы Екатеринбурга, которые сменяли друг друга. Панельные пятиэтажки, гаражи-ракушки и вечно грязные дороги остались позади. Мы въехали в центр – широкие проспекты, новостройки с панорамными окнами, дорогие иномарки на парковках. Другой мир. Мир, в который Руслан так и не попал, сколько ни пытался.

Артур припарковался у высотного дома на Выдуманной улице. Мы зашли внутрь – холл с мраморным полом, где каждый шаг отдавался эхом, консьержка в униформе с погонами, как у стюардессы, лифт с зеркалами, в которых я увидела себя – в грязных кроссовках, с рюкзаком за плечами, похожая на бомжа, который случайно забрёл в элитный особняк. Я чувствовала себя чужой, как слон в посудной лавке. Мои кроссовки оставляли тёмные следы на светлом полу, и я с удовольствием это отметила.

Квартира оказалась на двенадцатом этаже. Артур открыл дверь, и я вошла.

Первое, что я увидела – это гостиная. Огромная, светлая, с панорамными окнами во всю стену, из которых открывался вид на город: крыши, шпили, бесконечные серые кварталы до горизонта. Стены белые, как в больнице, пол – тёмный паркет, на котором не было ни пылинки. На полу лежал белоснежный ковёр. Такой пушистый, явно дорогой. Даже жалко было наступать. Мебель минималистичная, с острыми углами и металлическими деталями. Ничего лишнего: диван, журнальный столик, стеллаж с книгами. И бар – целый бар с бутылками, расставленными по росту. Так он алкаш что-ли? Поэтому такой спокойный постоянно?

Второе, что я увидела: стопки бумаг, коробки с документами, распечатки, какие-то папки с надписями «Конфиденциально» и «Срочно». На стуле висел пиджак, а на полу стояла сумка с ноутбуком, из которой торчали провода. Рядом с диваном валялись спортивные регламенты и листы с графиками. А на экране ноутбука, который стоял на подоконнике, застыло видео – какой-то боец в клетке, в перчатках, бьёт грушу, и его лицо искажено концентрацией. На столе лежали распечатки из РУСАДА – я узнала логотип, потому что тренер показывал такие же, когда рассказывал про допинг-контроль и про то, как легко завалить карьеру одним неправильным уколом.

Артур, не обращая на меня внимания, сразу же уткнулся в телефон. Он ходил по комнате туда-обратно, и нервно говорил с кем-то:

– Я сказал, проба не может быть чистой! Анализ крови, да. Нет, пересдавать не разрешат – процедура уже запущена. Ищите, кто имел доступ в раздевалку. Мне плевать на команду, я должен доказать подставу, иначе мы проиграем апелляцию.

Я стояла в дверях, с рюкзаком за спиной, и смотрела на него. Адвокатик выглядел уставшим. Несмотря на идеальную осанку и выглаженную рубашку, под глазами залегли тени, как у человека, который не спал несколько ночей.

– Позвоните ему, – продолжал он, и я заметила, как он провёл рукой по лбу, смахивая несуществующий пот. – Спросите, кто из его команды был рядом перед взвешиванием. Да, я знаю, что он уже всё рассказал. Расспросите ещё раз. Скажите, что от этого зависит его карьера. И моя, если честно.

Он бросил телефон на диван и тяжело вздохнул. Похоже на жест усталости, который он, наверное, никогда не позволил бы себе при посторонних.

– Видишь, как у меня, – сказал он, заметив мой взгляд. – Не до тебя сейчас. Но опека будет в четыре, так что давай быстренько осмотрись и определись с комнатой.

– Не хочу я определяться, – буркнула я, переступая с ноги на ногу. – Я вообще не хочу здесь быть.

– А я не хочу тебя здесь видеть, мелкая девчонка, – ответил он беззлобно. – Но обстоятельства сильнее нас. Так что давай, привыкай. Вон там коридор, три комнаты. Выбирай любую, кроме моей.

Вот как… Мелкая я девчонка, да? Ага… Я скинула рюкзак на пол, сняла кроссовки и, не глядя, швырнула их в сторону. Они приземлились прямо на белоснежный ковёр – один носок вперёд, другой набок – и оставили два тёмных влажных следа. Артур посмотрел на них, потом на меня, но ничего не сказал – только сжал челюсть, и я увидела, как заиграли желваки. Тогда я сняла мокрый дождевик, и бросила его на коробки с документами. Брызги полетели на бумаги, одна папка сползла и упала на пол.

– Ты специально? – спросил он, и в его голосе прорезались нотки раздражения.

– А что? – я пожала плечами и почувствовала, как уголки губ сами собой ползут вверх. – Не нравится? Вызови клининг. Я не твоя горничная.

Он сжал челюсть сильнее, и я увидела, как напряглись мышцы на шее. Он снова глубоко вздохнул и отвернулся. Просто отвернулся и пошёл к бару, наливать себе виски. Я победила в этом раунде, и это было приятно.

Тогда со спокойной душой я пошла осматривать квартиру. Коридор был длинным, с точечными светильниками на потолке и светлыми стенами, на которых не было ни одной картины – только голый минимализм. Комнат было три: спальня Артура, его кабинет, заваленный бумагами ещё сильнее, чем гостиная, и комната для гостей. Я выбрала гостевую – в ней стояла кровать с белоснежным бельём, пустой шкаф и окно во двор, откуда открывался вид на детскую площадку и серые панельные дома напротив. Минималистично, холодно, безлико. Как и всё здесь. Но мне было плевать. Я не собиралась здесь задерживаться.

Самое интересное ждало меня в конце коридора. Там, за стеклянной дверью с матовыми разводами, находился небольшой тренажёрный зал. Настоящий, с резиновым покрытием на полу, большими зеркалами на стенах и всем необходимым. Тяжёлый боксёрский мешок висел в центре – кожаный, на цепях, с потрескавшейся поверхностью. Рядом аккуратно стояли гири, от шестнадцати до тридцати двух килограмм, штанга с блинами, скамья для жима. В углу – пара гантелей и маты для борьбы, сложенные стопкой.

Я застыла на пороге, разглядывая это великолепие. Вот это да. У этого чистоплюя свой личный зал. Дома. Пока я крутила педали на доставке и пахала в подвале среди бетонных стен и запаха сырости, он качался в комфорте, под кондиционером, вытирая пот фирменным полотенцем. Сволочь. Но мешок был хороший – я сразу поняла, по весу, по тому, как он висел, по глубине царапин на коже.

Наверное, не стоило этого делать, но я вошла внутрь. Не будет же он ругать меня?.. С восторгом рассматривая помещение, провела рукой по поверхности мешка. На полу валялся бинт. Видимо, Артур не только бумажки перебирал. Интересно.

Вернувшись сюда позже, я застала его у мешка. Он снял пиджак, и теперь был в одной рубашке с закатанными до локтей рукавами, и бил. Бил грушу с такой яростью, что цепь гремела, а мешок раскачивался, как маятник Фуко, от стены к стене. Я остановилась в дверях зала, скрестив руки на груди, и смотрела. Его кулаки врезались в кожу профессионально, поставленным ударом. Мышцы на спине перекатывались под тканью рубашки, дыхание было тяжёлым, каждый выдох сопровождался ударом. Загляденье, конечно.

– Ого, – сказала я, когда он остановился перевести дух. – А ты умеешь. Не ожидала от бумажного червя.

Он не ответил. Только сжал челюсть сильнее и врезал ещё раз. С такой силой, что с костяшек слетела кожа, и я увидела, как выступила кровь.

– Руки беречь надо, – заметила я, наклоняя голову к плечу. – А то ни одни нормальные перчатки не налезут.

Но он остановился. Посмотрел на меня, с каким-то странным выражением, которое я не смогла прочитать. Перевёл взгляд на мои руки – на сбитые костяшки, на незажившие ссадины, которые я не заклеивала пластырем. И сказал:

– Это тебе надо руки беречь. ЕГЭ скоро, а ты в доставке пашешь и по подвалам колотишь. Толку-то? В ММА карьеру не сделаешь, только себя покалечишь.

– С чего ты взял? – я усмехнулась, хотя внутри всё вскипело. – Я серьёзно готовлюсь. У меня турнир. Региональный.

– Турнир, – повторил он, и в его голосе прозвучало такое презрение, что мне захотелось ударить. Нет… ударить было бы слишком мягко. – Детские игры. Ты думаешь, это тебе жизнь устроит? Удары по голове, сотрясения, шрамы? А потом что? Работать фитнес-инструктором в торговом центре и рассказывать домохозяйкам, как правильно делать выпады?

– Ах ты… Да у меня слов нет от такой наглости! А сам-то? – выплюнула я, чувствуя, как кровь приливает к лицу. – Ты думаешь, что суды и бумажки – это жизнь? Отмазывать бандитов, подписывать контракты? Это по-твоему нормально?

– Я хотя бы обеспечиваю себя, – он отлепился от мешка и пошёл к раковине в углу, чтобы промыть руки. Вода зашумела, смешиваясь с кровью. – У меня есть квартира, машина, счета в банке. А ты ищешь лёгкие пути. Ударил – получил. Но так не работает.

– Ты ничего не понимаешь! – заорала я переходя на писк. – Руслан хотел, чтобы я выиграла этот турнир! Он сам мне сказал! Он верил в меня! А ты – просто завистливый мудак, который ничего не добился в жизни, кроме своего чёртова костюма и чёртовой квартиры!

Он выключил воду, повернулся ко мне, и в его глазах полыхнуло что-то неконтролируемое. На секунду мне показалось, что он сейчас сорвётся – закричит, ударит, разобьёт что-нибудь. Но нет. Он только сжал челюсть так, что побелели губы, поправил запонку, и тихо сказал:

– У тебя есть два месяца, чтобы подготовиться к экзаменам. Если ты провалишь ЕГЭ – даже турнир не спасёт. Ты останешься ни с чем. Без образования, без работы, без будущего. И я не позволю тебе повторить судьбу брата. Поняла меня?

– Да пошёл ты, – ответила я и ушла в свою комнату, хлопнув дверью так, что стены задрожали.

Я сидела на кровати, сжимая кулаки, и внутри меня бурлила ненависть. Она была такой сильной, что я задыхалась.

Брат вечно ставил его мне в пример. «Посмотри, как надо учиться». «Посмотри, чего он добился головой, а не кулаками». Я тайно ненавидела его годами за то, что брат смотрел на него снизу-вверх, с этой своей грустной, безнадёжной завистью. И теперь этот идеальный пример запер меня в своей квартире, и будет указывать, что мне делать. Ну уж нет, адвокат. Я испорчу твою жизнь. Ты ещё пожалеешь, что связался со мной.

Вечером, когда я уже немного успокоилась и даже успела вздремнуть, в дверь моей комнаты вежливо постучали, два раза. Артур зашёл без разрешения, как к себе домой, что, впрочем, было правдой.

– Пока ты спала, я разобрался с опекой. Переживать больше не о чем. – Он замолчал, ожидая моего ответа. Но его не последовало. Неужели действительно ждал похвалы? – Вечером придёт коллега. Ужин. Не позорь меня.

– А что, я должна в вечернем платье выйти? – я приподняла бровь, притворяясь, что раздумываю. – У меня есть одно, правда, оно в стиле «спортивный шик». Тебе понравится.

– Просто будь нормальной . Не лезь в наши разговоры, не трогай еду руками… Ясно?

– Как скажешь, папочка, – ответила я, растягивая слова, и он вышел, хлопнув дверью.

Я решила, что «быть нормальной» – слишком скучно. И что я сделаю всё наоборот. Он хотел тихий вечер с коллегой? Он получит вечер, который запомнит надолго.

Когда раздался звонок в дверь, я была в душе. Стояла под горячей водой, смывая с себя грязь этого дня, и слышала сквозь шум воды, как Артур открыл дверь, как пропустил гостью. Судя по голосу, женщина. Коллега, как же. Я выключила воду, насухо вытерлась полотенцем и, вместо того чтобы надеть свою одежду, натянула растянутую спортивную футболку Артура, которую нашла в ванной, висящую на крючке за дверью. Она была огромной на мне – спускалась до середины бедра, открывая голые ноги, болталась на плечах, и выцветший принт на груди когда-то был красным, а теперь стал розовым. Волосы я закрутила в полотенце на голове – так, чтобы несколько мокрых прядей выбивались и стекали по шее.

Босиком, с мокрыми ногами, оставляющими следы на паркете, и абсолютно невинным выражением лица, я вышла в гостиную.

Гостья сидела на диване, пила вино из тонкого бокала. Милая блондиночка, укладка, маникюр, всё при параде. Увидев меня, она поперхнулась и закашлялась, прикрывая рот ладошкой, отчего я еле сдержалась, чтобы не засмеяться. Забавно.

– Ой, – сказала я, делая вид, что только что заметила её, и хлопая ресницами. – Извините, я не знала, что у нас гости. Артур, дорогой, а где мой фен? Я забыла, куда ты его положил.

Артур, который стоял у бара и наливал себе виски, замер. Я видела, как напряглась его спина, как он медленно, очень медленно повернулся ко мне. Его серые глаза метали молнии, но голос остался ровным, когда он сказал:

– В ящике под раковиной. Но ты могла бы сначала одеться.

– А что такое? – я опустила взгляд на свою футболку, потянула край, будто рассматривая. – Всё прилично. Длиннее, чем некоторые платья, которые я видела в кино. Твоя футболка, между прочим. Очень удобно. Надеюсь, ты не против.

Гостья переводила взгляд с меня на Артура и обратно, как на теннисном матче. Её бокал дрожал в руке, вино плескалось о стенки.

– Артур, кто это? – спросила она сдавленно, и в её голосе звучала плохо скрываемая паника. Фи, ну что за манеры? «Это».

– Моя подопечная, – ответил он, ставя бутылку на бар и поправляя запонку. – Дочь друга. Живёт у меня временно. Катя, иди переоденься.

– Да ладно, – я плюхнулась в кресло напротив, небрежно закинув ногу на ногу. Футболка задралась, обнажив коленку с огромной ссадиной, которую я заработала на прошлой неделе. – Я так посижу. Не стесняйтесь, я не помешаю.

Артур вздохнул и пошёл в кабинет. Вернулся он с каким-то листом бумаги и протянул его гостье.

– Вот, свидетельство об опеке. Всё законно, всё официально. Не обращай внимания, она просто… подросток.

Гостья пробежала глазами по бумаге – я видела, как она расслабилась, плечи опустились, дыхание выровнялось – но всё равно косилась на меня с опаской, как на гранату без чеки. Забавно.

– Пойдём на кухню, – сказал Артур, взяв гостью под локоть и увлекая за собой. – Там поужинаем.

Они ушли. Я сидела в кресле, болтала ногой, улыбалась своим мыслям и ждала второго акта.

Через пять минут я переоделась в свои старые треники, вытянутые на коленях, и футболку с принтом группы «Король и Шут».

Я зашла на кухню, где они сидели за столом. На нём стояли тарелки с спагетти с морепродуктами, издающими запах чеснока и креветок, салат с рукколой и пармезаном, бокалы с красным вином. Гостья ела маленькими кусочками, аккуратно накручивая спагетти на вилку. Артур тоже аккуратно, с какой-то врождённой аристократичностью, которая бесила меня до зубного скрежета.

Я села за стол на свободный стул, взяла тарелку, которая стояла перед пустым местом – видимо, предназначалась мне – и запустила в неё руку. Прямо пальцами. Схватила горсть пасты, горячей, скользкой, и отправила в рот, довольно жуя.

– Ммм, вкусно, – сказала я с набитым ртом, и кусочек креветки выпал на стол. – Артур, ты готовил? Не ожидала. Домашний мальчик.

Гостья застыла с вилкой на полпути ко рту и смотрела на меня, как на инопланетянина.

– Катя, – сказал Артур. – Есть приборы.

– А я дома всегда руками ем, – пожала я плечами и, недолго думая, полезла в его тарелку. Взяла кусочек сыра прямо с его вилки. Он как раз поднёс её ко рту, но я перехватила, и отправила в рот, облизнув пальцы. – Ой, извини, мы же свои люди, да? Какая разница, чья вилка.

Гостья положила вилку на стол. Посмотрела на Артура. Тот сидел, сжав челюсть так, что побелели губы, и смотрел на меня взглядом, который обещал долгий и неприятный разговор наедине.

– А вы знаете, – сказала я, облизывая пальцы и изображая задумчивость, – каким Артур был раньше? Ой, я вам расскажу. Он как-то раз в гостях у нас…

– Катя, – предупредил Артур, но я сделала вид, что не слышу.

– …напился в стельку и станцевал ламбаду на столе. Прямо в трусах. Правда, трусы были семейные, в цветочек, такие с ромашками. Вы не представляете, как это было смешно. Он на столе, ноги врозь, руки в боки. У нас даже фото осталось где-то, хотите, найду?

Гостья округлила глаза до размеров блюдец. Артур закрыл лицо рукой. Я видела, как его плечи напряглись, как он медленно провёл ладонью по лбу, собираясь с силами.

– А ещё, – продолжила я, входя во вкус, – он боится мышей. Терпеть не может. Один раз мышь забежала в комнату, он залез на стул и орал, как девчонка, пока Руслан её не выгнал. «Убей её, убери её, она на меня смотрит!» – я изобразила его голос тоненько, пискляво.

– Катя, выйди из-за стола, – сказал Артур тихо, но в его голосе было что-то такое, от чего гостья вздрогнула.

– Да ладно, я только начала! – я сделала обиженное лицо. – Ещё он в армии…

– Вон, – грозно сказал он. Гостья побледнела, я поняла, что перегнула палку. Но отступать было уже поздно, да и не хотелось, честно говоря.

– Ладно-ладно, – я встала, взяла со стола яблоко из вазы, красное, блестящее, и, не дожидаясь разрешения, отправилась в гостиную, громко чавкая и демонстративно вытирая пальцы о штаны.

Через полчаса гостья ушла. Я сидела в гостиной на диване, болтала ногами, жевала уже четвёртое огромное, сочное яблоко, и улыбалась своим мыслям. Артур проводил её до двери, закрыл замок и вернулся. Его лицо было непроницаемо, как скала, но я чувствовала – внутри у него всё кипит, как лава в вулкане. Иначе и быть не могло.

Он подошёл ко мне быстрым шагом, резко перехватил за запястье стальной хваткой и рванул на себя, прижимая к своему телу. Я вскрикнула от неожиданности, яблоко чуть не выпало из второй руки. Он был горячим, и даже через рубашку я чувствовала жар его тела, его дыхание на своей макушке. И сильным, я не могла вырваться, как ни пыталась.

– Спасибо, дорогая , – прошептал он мне на ухо, так близко, что его губы почти касались моей кожи. – Помогла избавиться от неё. Она уже два месяца меня доставала. Звонки, приглашения «на кофе», внезапные визиты в офис. Теперь точно не вернётся.

Я замерла. Что? Он что, блин, БЛАГОДАРИТ МЕНЯ?

– Но запомни, – продолжал он, не отпуская, и его голос стал твёрже. – Будешь портить мне жизнь дальше – запру дома на законных основаниях. И ты не выйдешь даже в туалет без моего разрешения, даже в магазин за хлебом. Поняла?

Он выдернул у меня из рук яблоко. Я даже не заметила, как, потому что смотрела в его серые глаза. Он швырнул яблоко в мусорное ведро. Оно глухо ударилось о пластик и осталось лежать среди огрызков. Потом отпустил меня и отошёл на шаг.

Я стояла, сжимая и разжимая кулаки. Сердце колотилось, отдаваясь в ушах гулким стуком.

– Ещё и яблоко выкинул, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал насмешливо, хотя внутри всё дрожало. – Ну ты и сволочь. Сам поднимешь.

И ушла в свою комнату, громко хлопнув дверью, прислонилась к ней спиной и сползла на пол.

Артур

Она ушла. Хлопнула дверью так, что картины на стене задрожали, а одна из рамок перекосилась. Я стоял в гостиной, смотрел на мусорное ведро, где лежало надкушенное яблоко, и чувствовал, как пульсирует кровь в висках. Сильно, болезненно, в такт сердцу.

Какая же она невыносимая.

Я поправил запонку. Пальцы дрожали, мелко и противно. Чёрт бы побрал эту девчонку, её выходки, её футболку, её мокрые волосы, которые оставили влажные пятна на подлокотнике кресла, и её наглые карие глаза, которые никогда не смотрят прямо, а всегда исподлобья, с вызовом, как будто она ждёт, что я ударю первым. Она вышла из душа в моей футболке, с вытянутым воротом, из которого виднелись ключицы, и вся она была такая хрупкая, но с этой своей бешеной энергией, которая исходила, как жар от костра. Босиком, с полотенцем на голове, с каплями воды на шее. И сказала «дорогой». Я чуть не задохнулся от злости. Или от чего-то ещё. Неважно.

Она сделала это специально. Каждое её движение, каждая фраза были рассчитаны на то, чтобы унизить меня, разозлить, вывести из себя. И у неё получилось. Ирина – моя коллега, с которой мы работали над делом Царя, – ушла, даже не попрощавшись. Просто вылетела за дверь, на ходу натягивая пальто, с лицом, на котором было написано всё, что она думает обо мне и «подопечной» в моей футболке. Свидетельство об опеке вряд ли её убедило. Убедил бы мой спокойный тон – но какой спокойный тон, когда эта девчонка вылезает в моей одежде, ест руками из моей тарелки и рассказывает про ламбаду в семейных трусах?

Она нарочно, – подумал я, садясь в кресло и откидываясь на спинку. – Нарочно вывела Ирину. Она не знала, что я сам хотел от неё избавиться уже месяц. Или знала? Нет, невозможно. Просто хотела сделать мне больно. Но, чёрт возьми, с этой Ириной я уже замучился. Она ходила за мной по пятам, придумывала поводы для встреч, строила глазки на совещаниях. Я не умею отшивать таких вежливо, а грубить не позволяет репутация. А Катя отшила. Одним своим появлением. Без всяких усилий.

Я провёл рукой по лицу, нажал на переносицу там, где обычно болело от усталости. Надо было успокоиться. Позвонить Марине, узнать о деле. Но вместо этого я думал о ней.

Чушь. Она меня ненавидит.

Я встал, подошёл к бару, налил себе виски, который берег для особых случаев. Выпил половину залпом, не чувствуя вкуса, только горькое тепло, разливающееся по пищеводу. Нельзя пить, это вредно для здоровья. Но пусть сегодня будет исключение.

Я слышал, как она включила громкую музыку в своей комнате, с басами, от которых вибрировали стены. Соседи сверху уже начали стучать по батареям. Я хотел пойти и сделать замечание, но передумал. Пусть сегодня исключение коснётся и её, а с соседями разбираться буду сам.

Я вернулся в гостиную, сел за стол и развернул ноутбук. На экране всё ещё горело видео – Царь тренируется, бьёт грушу, его лицо искажено концентрацией, на лбу выступил пот. Я нажал на паузу, открыл документы по делу. Нужно было готовить запрос в антидопинговое агентство, анализировать пробу, искать зацепки, чтобы доказать, что допинг в кровь бойца попал не через укол. Но мысли возвращались к ней.

К её словам: «Руслан хотел, чтобы я выиграла». К её неуверенному голосу, когда она это говорила, но с такой верой, что у меня что-то сжалось в груди. К её упрямству, которое сводило меня с ума, потому что она была такой же, как брат.

Я поправил запонку, глубоко вздохнул и заставил себя работать. Открыл распечатку протокола допинг-контроля, начал выписывать нарушения в цепочке хранения образцов.