Глава 4

Катя

Я стояла у входа в школу, переминаясь с ноги на ногу. Внутри было шумно. Перемена ещё не кончилась, старшеклассники толклись у стен, ржали над чьим-то телефоном, где кто-то уронил торт на свадьбе. Я шла медленно, стараясь не встречаться ни с кем взглядом, ведь не хотела видеть эти лица. Одни смотрели с притворным сочувствием, будто я уже покойница, другие с любопытством, как на забавную зверушку в зоопарке, третьи делали вид, что ничего не случилось, и от этого становилось только хуже, потому что их обычные разговоры о погоде и домашних заданиях напоминали, что мир продолжает вертеться, а я застряла где-то на месте.

У окна на втором этаже собралась наша компания – человек пять, не больше. Ленка Сидорова, Машка Козлова, Влад Петров и ещё пара ребят из параллельного. Они обсуждали выпускной. Ленка листала на телефоне фотографии блестящих платьев с голой спиной, таких, что в них даже на дискотеку страшно идти, не то что на линейку. Машка спорила, что её родители заказали лимузин на десять человек, и что он будет белым, как в кино. Кто-то крикнул: «А я после школы в Питер поступаю, родители уже квартиру сняли в центре». Я шла мимо, и их голоса звучали приглушённо, как будто из-за толстого стекла.

– Катя, привет! – Ленка заметила меня первой, помахала рукой, и её браслеты зазвенели. – Ты где пропадала? Мы тут обсуждаем лимузины. Поедешь с нами?

Я посмотрела на неё. Ленка была не злой, просто глупой. Глупость не порок, конечно, но ранит она не хуже осознанной жестокости. У Ленки была полная семья – папа-бизнесмен, мама-домохозяйка с идеальной укладкой и такой же идеальной улыбкой, старший брат-студент, который иногда подвозил её на учёбу. Она искренне не понимала, почему я иногда отвечаю невпопад или вообще молчу минутами, глядя в одну точку.

– Поеду, – сказала я. – Если найду карету из тыквы.

Ленка засмеялась, хотя шутки не поняла, и сразу вернулась к обсуждению – кто какую музыку закажет, кто какое платье наденет, кто с кем поедет. Я пошла дальше, оставляя за спиной их голоса, такие беззаботные. Мои шаги гулко отдавались в пустом коридоре, все уже были на местах, а я плелась последней.

Класс был пуст, если не считать уборщицы, которая мыла пол в углу. Я села на своё место – последняя парта у окна, откуда виден серый двор, чахлые берёзы, которые никогда толком не зеленели, и кусок мусорной площадки с вечно переполненными контейнерами. Учебники лежали в рюкзаке нетронутыми. Готовиться к ЕГЭ? Смешно. Сдашь экзамены, поступишь куда-нибудь, отучишься четыре года, пойдёшь работать, потом всё равно умрёшь.

На первом уроке была математика.

Галина Петровна вошла, громко стуча каблуками. В её возрасте и с её весом ходить тихо она просто не умела, даже когда пыталась. Женщина за пятьдесят, с идеальной укладкой, за которой стояли еженедельные походы в салон красоты на другом конце города, потому что «у нас в районе мастера не умеют работать с тонкими волосами». На шее очки на цепочке, в руках – стопка листов, чёрная и красная ручки.

– Самостоятельная работа, – объявила она, не глядя на класс. – Тема – производные. Теория и задачи. Сорок минут.

Класс застонал. Кто-то уронил пенал, кто-то громко вздохнул. Я смотрела на листок, который мне передали соседи, и не понимала ни одной буквы. Производные. Функции. Пределы. Когда-то я это знала. Не блестяще, но на тройку хватало. Руслан сидел со мной вечерами на кухне, грыз ручку, пачкал пальцы чернилами и говорил: «Кать, ну сколько можно, это же просто, подставляй сюда и считай». Я злилась, хлопала учебником по столу так, что соль высыпалась из солонки. Сейчас я бы всё отдала, чтобы он снова меня достал. Чтобы вошёл на кухню, стукнул меня по затылку и сказал: «Хватит ныть, решай давай».

Ручка выводила каракули. Я написала своё имя, число, посмотрела на первый пример – логарифмическую функцию, которую нужно было продифференцировать – и оставила пустую строчку. Потом вторую. Третью. Через двадцать минут Галина Петровна оторвалась от своего стула и пошла по рядам, заглядывая в листы. Когда она подошла ко мне, я не подняла глаз. Смотрела на её туфли: чёрные лодочки на низком каблуке, стоптанные с внешней стороны.

– Ларина, – сказала она. – Что это?

– Самостоятельная работа, – ответила я.

– Ты решила хотя бы что-то?

Я промолчала. Она взяла листок, повертела в руках, надеялась увидеть на обратной стороне ответы. Потом положила обратно, скрестила руки на груди и посмотрела на меня так, как смотрят на неуспевающих учеников – с досадой и какой-то усталой обречённостью.

– Ты знаешь, что ЕГЭ скоро? Что без математики ты не поступишь никуда? Даже на платное, если не сдашь порог, не возьмут.

– Знаю.

– Тогда почему ты не готовишься? Я понимаю, у тебя случилось горе. Я сочувствую. Правда. Но это не повод запускать подготовку. Жизнь продолжается. Твой брат хотел бы, чтобы ты училась.

– Вы не знаете, чего хотел мой брат.

Галина Петровна помолчала секунду, глядя на меня с каким-то новым выражением – не то жалостью, не то недоумением. Потом вернулась за стол и вывела в журнале двойку. Я видела, как ручка оставила жирную красную «2» напротив моей фамилии. Раньше меня бы это задело. Раньше я бы расстроилась, полезла в интернет искать решения, переписывала бы примеры до ночи. Сейчас я просто сидела и смотрела, как цифра сохнет на странице, и думала, что это, наверное, справедливо. Я ничего не делала, почему я должна получать хорошие оценки?

Остальные уроки прошли как в тумане. Русский, где мы писали сочинение про любовь в романе Тургенева. Я написала две строчки про то, что любовь бывает разной, и сдала лист. Физика, где учитель объяснял электромагнитную индукцию, а я смотрела на доску и видела белое пятно. На четвёртом уроке я заснула – положила голову на руки, и провалилась в чёрную пустоту без снов. Разбудил звонок, от которого подскочило сердце.

В раздевалке ко мне подошла классная руководительница Ирина Сергеевна – молодая, только после университета, с вечно встревоженным лицом. Она держала в руках папку с какими-то бумагами и смотрела на меня так, будто я вот-вот заплачу.

– Катя, у тебя всё в порядке? – спросила она, хотя ответ знала.

– В порядке.

– Если хочешь поговорить, я всегда готова. Можешь прийти после уроков, я никуда не спешу.

– Спасибо.

Я взяла рюкзак и пошла к выходу, чувствуя её взгляд на своей спине. Поговорить. О чём? С ней обсуждают прогулы, оценки и подготовку к ЕГЭ. А мои проблемы её не касаются.

На улице дул майский ветер, с мелкими колючими каплями, которые били прямо в лицо. Я достала наушники, воткнула их в уши, включила музыку на полную громкость. Звук ударил в барабанные перепонки, заглушая мысли. И пошла на остановку.

Дорога домой заняла полчаса. Сначала на автобусе, потом пешком мимо серых панельных девятиэтажек. Я не поехала к Артуру, хотя должна была. Он бы позвонил через час и устроил скандал, но мне было плевать. Я свернула к нашей с Русланом квартире. Постояла у подъезда, глядя на окно на третьем этаже. Кто-то уже вставил новую раму. Раньше там были старые деревянные рамы, которые Руслан красил каждую весну, ругаясь, что краска ложится неровно. Ключи от квартиры лежали в кармане, но я не пошла внутрь.

Я поехала обратно.

Артур

День начался с того, что сломалась кофеварка.

Маленькая итальянская штуковина, за которую я отдал столько, что мог бы купить три обычных и ещё осталось бы на доставку кофе на месяц. Она стояла на кухне, мигала красным диодом и издавала жалобные звуки. Я нажал все кнопки, какие были, перезагрузил, выключил из розетки, подождал минуту, включил снова – ноль. Пришлось пить растворимый. Мерзость редкая, но кофеин есть кофеин, и без него моя голова отказывалась соображать.

В офисе я был к девяти, как всегда. На столе лежало дело Царя – бойца ММА, которого обвиняли в употреблении допинга. Проба была взята после боя, контейнеры опечатаны, подписи стоят, цепочка хранения не нарушена – всё идеально. Обвинение – железобетонное. Клиент клялся матерью, детьми и могилой бабушки, что не принимал эту дрянь. Врач клялся, что не колол. Тренер клялся, что не видел. Анализы врали.

Сегодня была очная ставка с лаборантом, который подписывал протокол. Царь позвонил в восемь утра, я ещё не успел выпить даже растворимый.

– Я ему в лицо скажу, – сказал он. – Скажу, что он всё подделал. Я этих лабораторных крыс насквозь вижу.

– Вы ничего не будете говорить, – ответил я, стараясь говорить ровно, хотя внутри уже начинало закипать. – Вы будете сидеть и молчать. Заговорит адвокат. Поняли?

– Понял.

Он бросил трубку. Клиенты. Я люблю их, когда они платят. Когда не платят – ненавижу. Царь платил исправно. И чеки, и наличка, всё как положено. Поэтому я терпел его ночные звонки, его глупые выходки и привычку называть меня «Артурчик», когда был пьян.

Очная ставка проходила в здании суда, в маленькой душной комнате без окон, где воздух был спёртым, а стены выкрашены в казённо-зелёный цвет, от которого начинала болеть голова. Мебель старая, скрипучая, стулья продавлены. Лаборант оказался щуплым мужичком лет сорока в очках с толстыми линзами, которые увеличивали его глаза до размеров блюдец. Он сидел, сцепив пальцы, и боялся. Я видел это по тому, как он дёргал ногой под столом, как отводил взгляд, как нервно облизывал губы.

– Где хранились образцы? – спросил я, начиная допрос.

– В холодильнике, – ответил он дрожащим голосом.

– Кто имел доступ?

– Только я и мой ассистент.

– Ассистент был на месте во время хранения?

– Да, но он не подписывал протокол.

– Он не подписывал, – перебил я. – Вы подписывали. Вы один отвечаете за сохранность образцов. Где ключи от холодильника?

– У меня в сейфе.

– Сейф закрывался на ночь?

– Да.

– Код знал кто-то ещё?

Лаборант замялся. Я видел, как он колеблется, как перебирает в голове варианты – сказать правду или солгать.

– Директор лаборатории. И заместитель.

– Они имели доступ к образцам?

– Технически – да. Но они бы не стали… У них нет причин.

– Спасибо. Вопросов больше нет.

Я сел на место. Судья – женщина лет пятидесяти с усталым лицом – смотрела скучающе, видимо, такие дела для неё были рутиной. Царь сидел, сжав челюсть так, что желваки ходили ходуном. Я чувствовал, как он хочет вскочить и закричать: «Я не принимал эту дрянь, слышите, я чистый!» Но держался. Молодец, хоть чему-то научился.

В коридоре после заседания он схватил меня за локоть.

– Артур, это всё, конечно, хорошо. Но мы не знаем, кто это сделал. Выяснили, что доступ был, а кто конкретно – нет.

– Узнаем, – сказал я, освобождая руку. – Ведите себя тихо. Скоро будем подавать апелляцию. Мне нужны ещё недели две, чтобы собрать данные.

– У меня бой через месяц, – его голос сорвался на фальцет, как у подростка. – Если меня дисквалифицируют, я потеряю контракт со спонсорами. Полтора миллиона в год, Артур.

– Поэтому и нужно молчать. Не давайте им повод ужесточить наказание. Чем меньше шума, тем больше шансов.

Я поехал в офис разбирать бумаги. В голове крутились вопросы: кто, зачем, как. Просто так, случайно, его в кровь не занесут – это вам не аспирин рассыпать. Значит, кто-то подсыпал специально.

В пять часов я заехал в магазин. Набрал курицу, гречку, яйца, молоко – базовый набор, который позволит продержаться ещё неделю без голодовки. Потом стоял у витрины с готовой едой и думал, что эта девчонка вообще ест. В доставке, наверное, перехватывает на ходу бутерброды из киоска. Купил ещё фрукты. Сам я фрукты не люблю, они напоминают мне больницу.

Домой вернулся в половине шестого. Сбросил пальто на вешалку, поставил пакеты на кухонный стол, включил ноутбук – проверить почту, ответить на пару писем. И заодно электронный дневник, куда завуч настоятельно рекомендовала мне заходить, раз я опекун и несу ответственность за успеваемость.

Я зашёл. И увидел.

Двойка. По математике. Красная, жирная, с пометкой «самостоятельная работа». И ещё одна – по физике, за прошлую неделю, которую я пропустил, потому что не было времени заходить в дневник.

Я закрыл ноутбук. Открыл снова. Двойки никуда не делись.

Представил, как она сидит на уроке – где-то на задней парте, уткнувшись в телефон или просто спит, положив голову на руки. Как ей плевать на всё, что будет. Как она думает, что если брат умер, то и стараться не обязательно.

Я понял, что сейчас сделаю что-то не то. Скажу лишнее, сорвусь, разобью что-нибудь. Поэтому пошёл налить себе виски. Но перед этим открыл шахматный турнир – блиц, онлайн, пять минут на партию. Чтобы переключиться, успокоиться, привести мысли в порядок. Не получалось.

Я играл хуже, чем обычно. Злился на себя, на соперника, на эти дурацкие двойки, на всю эту ситуацию, которая с каждым днём становилась всё более нелепой. На пятой минуте сделал глупый ход – пожертвовал ферзя без всякой логики, просто потому что нажал не туда, торопился. Соперник, разумеется, тут же этим воспользовался. Мат через два хода. Я швырнул мышку на стол. Она отскочила и чуть не упала на пол. Тогда я закрыл ноутбук и пошёл в её комнату.

Катя

Я лежала на кровати, смотрела в потолок. Здесь он был белым, без трещин, гладким, как лист бумаги, – ни одного пятнышка, ни одной неровности. Даже вентиляционное отверстие было идеально круглым, без зазубрин. Я уже успела изучить его весь, лежа на спине долгими вечерами, и знала каждый сантиметр.

За стеной слышались шаги. Быстрые, не такие, как обычно. Обычно Артур передвигался по квартире бесшумно – даже в ботинках с кожаной подошвой. А сейчас топал, как слон. Я не удивилась, когда дверь распахнулась без стука, – даже не повернула головы.

– Что это? – спросил он.

Я знала, о чём он. Но решила поиграть в непонимание. Мне было плевать, разозлится он ещё сильнее или нет.

– Что «что»?

– Двойки. Ты можешь мне объяснить?

Я пожала плечами, не поворачиваясь.

– Ничего не успела. Не выспалась. Устала.

– Не выспалась? – его голос был тихим. Слишком тихим для человека, который хочет орать. Я уже знала эту интонацию. Это означало, что он держит себя в руках, но эти руки вот-вот разожмутся. – Ты спишь до двенадцати каждый день. Целый день валяешься на кровати и смотришь в потолок. С чего ты устала?

– От жизни, – сказала я, и сама удивилась тому, как это прозвучало. Пафосно, как в дешёвом фильме, где героиня страдает от неразделённой любви. Но врать не хотелось. Я действительно устала.

Он подошёл ближе. Кровать прогнулась – он сел на край или опёрся рукой, не знаю, я не смотрела.

– ЕГЭ скоро, – сказал он. – Ты не сдашь математику, не поступишь, не получишь профессию. Останешься ни с чем. Что ты будешь делать? Работать в доставке до пенсии?

– А тебе какое дело? – я повернулась, села, посмотрела куда-то в район его подбородка, на родинку, которую раньше не замечала. – Ты опекун до июля. Потом меня забудешь, как и обещал. Чего ты паришься?

Он сжал челюсть, и я увидела, как задвигались желваки под кожей. Провёл рукой по рукаву рубашки, хотя тот и так сидел идеально.

– Потому что я не хочу, чтобы ты кончила так же, как твой брат, – сказал он, и в его голосе впервые прорезалось что-то живое. – Он тоже считал, что всё знает. И где он?

– Не трогай его, – прошептала я. – Не смей.

– А что, правда глаза режет?

Он встал, подошёл к моему столу. Там лежала стопка учебников, которые я не открывала. Он схватил геометрию, тяжёлую, толстую, в жёлтой обложке, и швырнул её на пол. Книга глухо ударилась о ковёр, но он не успокоился.

– Вы все, малолетки упрямые, гробите своё будущее, а мне потом разгребать! Сдай этот чёртов экзамен! Сдай, и делай потом что хочешь!

Я вскочила. Кровь ударила в голову, руки задрожали мелкой дрожью, как в лихорадке.

– А я не хочу! – заорала я, и голос сорвался на визг. – Не хочу учиться, не хочу поступать, не хочу ничего! Оставь меня в покое!

– Нет, не оставлю.

Я наклонилась, схватила тот самый учебник геометрии, он валялся у моих ног, и поспешила в зал, а адвокатик – за мной. Я размахнулась что было силы и запустила в его ноутбук. На нём горела незаконченная шахматная партия – чёрные и белые фигуры, цифра таймера, истекающая красным. Книга попала точно в центр. Раздался хруст. Экран покрылся паутиной трещин, изображение рябью ушло в стороны и погасло.

– Порча имущества, – прошипел он, широко открыв глаза.

– Опекун оплатит, – тяжело дыша ответила я.

Он посмотрел на ноутбук. Потом на меня. И в его глазах я увидела такую ярость, что на секунду мне стало по-настоящему страшно.

– Мой брат не относился ко мне так! – закричала я, отступая на шаг и ударяясь спиной о стену. – Он никогда меня не трогал! Не швырял вещи! А ты!.. Думаешь, что можешь мной командовать?

Он шагнул ближе. Я хотела отступить, но некуда – за спиной была стена. Он навис надо мной – высокий, широкий, в этой своей идеально выглаженной рубашке, – и я вдруг почувствовала себя никчёмной. Блохой на ладони. Он задрал мой подбородок двумя пальцами, чтобы я смотрела на него.

– Твой брат умер на трассе. Потому что участвовал в гонках. Пытался прокормить такую неблагодарную дрянь, как ты. А ты здесь – жива, здорова, ноги-руки целы – и плюёшь на всё, ради чего он пахал. Он ушёл, оставив тебя без копейки. Если хочешь закончить в канаве – вперёд, твой выбор. Но пока я за тебя отвечаю, ты будешь зубрить. Даже если придётся привязать тебя к стулу.

Я смотрела на него и не дышала. Слова били больнее любого удара. Потому что в них была правда. Часть правды. Та, которую я сама себе не говорила – про неблагодарность, про то, что Руслан убил себя из-за меня. Только я знала ещё и другую правду – что он делал это не потому, что я требовала, а потому, что любил. Но Артур не видел этой разницы.

Я не знала, что делать. Злиться дальше? Плакать? Сжаться в комок и ждать, пока он уйдёт? Я выбрала другое – то, что умела лучше всего. Нападение.

Я схватила его руку. Ту самую, которой он держал меня за подбородок, и вцепилась зубами в запястье. Сильно, до металлического привкуса крови во рту. Он дёрнулся, и я почувствовала, как напряглись его мышцы, как он замер на секунду. Но тут же отстранился, зажимая ранку ладонью.

– Ты… – начал он.

– Сам ты, – сказала я. И выбежала из комнаты.

Я не помнила, как добежала до неё. Не помнила, как захлопнула дверь и повернула замок. Не помнила, как сползла на пол, прислонившись спиной к стене, и уставилась в пустоту. Внутри всё мелко дрожало.

Я укусила его. Как бешеная собака. Что со мной не так?