Глава 5

Катя

Ночью я почти не спала.

Лежала на кровати, уставившись в белый потолок, и перебирала в голове вчерашний скандал.

До сих пор этот привкус не выветрился, хотя я дважды чистила зубы, содрав дёсны почти до крови. Мерзко. И стыдно. Но злость никуда не делась.

К утру я всё-таки провалилась в сон без сновидений. Проснулась от того, что за окном кто-то громко орал на парковке. Я села, свесила ноги с кровати, посмотрела на время: половина седьмого. За окном было серо, но не темно — майский рассвет уже разбавлял ночь бледно-жёлтым светом.

Из коридора доносились шаги Артура. Спокойные, не такие, как вчера. Вчера он топал, как разъярённый бык, а сегодня снова ходил бесшумно. Я прислушалась: он возился в ванной, потом зашёл в спальню, потом – на кухню. Ему что, вообще не стыдно? Или стыдно, но он не подаёт вида? С него станется.

Я натянула спортивные серые штаны, и футболку с принтом какой-то металлической группы, которую подарил Руслан. Сунула ноги в шлёпанцы, и побрела на кухню. Волосы я даже не расчесала – они торчали в разные стороны, как солома. Плевать.

Готовить завтрак для себя мне никто не запрещал. А я, между прочим, на сушке – турнир скоро, нужно гонять вес, иначе не впишусь в свою категорию. Тренер сказал: «Кать, взвешивание, ты сейчас весишь пятьдесят восемь, а тебе нужно пятьдесят два. Шесть кило – реально, если не будешь жрать всё подряд». В моём рационе теперь были брокколи, шпинат, зелёные яблоки и куриная грудка без соли. Вкус ещё тот, но тренер добавил: «Потерпишь, потом шампанское пить будем». Я не пила шампанского. И вообще ничего не пила, кроме воды и зелёного чая. Но ради турнира я готова была на всё. Руслан хотел, чтобы я выиграла. И я выиграю.

На кухне было тихо. Я открыла холодильник, внутри царил идеальный порядок: баночки с йогуртами стояли ровными рядами, овощи лежали в контейнерах с надписями, даже яйца были уложены острыми концами вниз. Артур, как всегда. Достала брокколи, лежащие в прозрачном пакете. Потом шпинат – вялый, но сойдёт. Огурец, зелёное яблоко – кислое, такое, что сводит скулы. Кусочек имбиря.

Всё это я запихала в мощный блендер, с кучей кнопок, которые я так и не изучила. Артур купил его, наверное, чтобы смузи себе делать по утрам. Богатые свои штучки. Я налила воды из-под крана – фильтр стоял, но мне было лень ждать, пока вода пройдёт через него, – кинула пару кубиков льда из морозилки и нажала на кнопку.

Блендер взревел, закрутил зелёную массу, и я смотрела, как брокколи превращается в жидкое пюре, как шпинат исчезает в пучине зелени. Аромат стоял специфический – травяной, от которого щипало в носу. Я уже привыкла. Главное – не солить. Тренер сказал: «Соль задерживает воду». Вся моя жизнь теперь вращалась вокруг воды, соли и белка. Я даже во сне считала калории.

Выключила блендер, открыла крышку, понюхала. Нормально. Для тех, кто любит зелень. Я перелила смузи в высокий стакан. Тот, который нашла в шкафу на прошлой неделе, с надписью «Лучшему адвокату». И сделала глоток. Горьковато, травянисто, с лёгким привкусом огурца. Пить можно. Зато потом на тренировке энергии – вагон.

Я отвернулась на секунду, чтобы положить блендер в мойку, потому что не люблю, когда он стоит грязный на столе, и в этот момент услышала шаги. Артур зашёл на кухню, и я обернулась.

Он был в тёмно-сером костюме, с лёгкой полоской, которую я раньше не замечала. Галстук завязан идеальным узлом, рубашка белая. Свежевыбритый, пахнет парфюмом, который я уже ненавидела просто потому, что он напоминал мне о его чистоте и порядке. На запястье – пластырь бежевого цвета, там, где я укусила. Я сделала вид, что не заметила.

– Доброе утро, – сказал он, и его голос прозвучал без обычной утренней хрипотцы.

– Угу, – ответила я, отводя взгляд.

Он подошёл к холодильнику, достал минералку и открутил крышку. Потом повернулся ко мне, к моему стакану, в котором плескалась зелёная жижа. Я опять отвернулась мыть блендер. И тут услышала, как он взял стакан со стола.

Я резко обернулась.

Артур уже поднёс его к губам и сделал большой глоток. Горло его дёрнулось, он проглотил, не жуя, хотя там были кусочки имбиря и шпината, которые блендер не до конца измельчил.

– Ты… – начала я, но было поздно.

Он замер. Глаза его сузились, брови съехались к переносице, образовав между ними глубокую вертикальную складку. Он медленно прожевал и сглотнул с таким видом, будто проглотил не смузи, а дохлую мышь.

– Что это? – спросил он, с отвращением глядя на остатки зелёной субстанции в стакане.

– Мой завтрак, – сказала я, вырывая у него стакан. – Спортивное питание. Для сушки.

– Для сушки чего? – он поморщился, прижал руку ко рту, как будто хотел сдержать рвотный рефлекс. – У тебя в организме, кажется, совсем нет жира. Я видел, как ты ешь. Вернее, как ты не ешь. Что ты собираешься сушить? Кости?

– Это не тебе, – буркнула я, чувствуя, как уголки губ предательски ползут вверх.

– Я понял, – он покачал головой и потянулся к бутылке минералки, чтобы запить противный вкус. Сделал несколько глотков, выдохнул. – Я адвокат, а не гусеница.

– А тебя никто не заставлял пить, – сказала я, включая блендер снова на полную мощность, прямо у него под ухом. – Ты сам полез.

Мотор взревел, заглушив все звуки. Артур вздрогнул, я видела, как дёрнулось его плечо, но промолчал. Только отошёл к новой кофеварке, стоящей на другом конце кухни.

В окно светило солнце. На улице кто-то выгуливал собаку, я слышала её звонкий лай, полный радости. Удивительно, но в этой квартире вообще были слышны звуки улицы – окна выходили во двор, не на проспект, и если прислушаться, можно было услышать даже, как дети играют в песочнице.

– Я, кстати, извиняюсь, – сказала я, глядя в свой стакан. – За двойку. И за ноутбук. Ноутбук твой я, конечно, не жалею, но поступок был дурацкий. Я погорячилась.

Артур поднял бровь.

– Ты извиняешься? – переспросил он, будто не поверил своим ушам.

– Сказала же. Не глухой.

Он отпил кофе, поставил чашку на блюдце и потянулся к воротнику – поправить его, видимо, потому что галстук сбился в сторону. Галстук был завязан идеально, но воротник рубашки чуть оттопыривался сзади. Я заметила это ещё когда он вошёл.

– Поправить? – спросила я, вставая.

– Что?

– Воротник. У тебя сзади оттопыривается. Дай, я поправлю.

Он посмотрел на меня подозрительно – серые глаза сузились, как у кота, который не знает, ждать от тебя ласки или удара. Но кивнул и повернулся ко мне спиной.

Я подошла сзади. Он сидел на стуле прямо. Я положила руки ему на плечи, чтобы удержать равновесие, и почувствовала, как под тканью рубашки перекатываются мышцы. Твёрдые, как камень.

Я пригладила ткань, расправила складки. Потом мне стало смешно. Потому что он сидел так серьёзно, так доверчиво, позволяя мне возиться с его шеей, и я вдруг подумала: «А что, если?» И я наклонилась и поцеловала его в воротник.

В белую ткань, туда, где заканчивался галстук и начинался воротник. Оставила след помады, ярко-розовой, почти кислотной. Помада была стойкой, из тех, что не смываются даже после еды.

– Готово, – сказала я, отступая на шаг.

Артур повернулся, провёл рукой по воротнику, но не нащупал ничего – след был сзади, с левой стороны, там, куда ему не добраться без зеркала. Он кивнул, взял портфель и направился к выходу.

– Я после шести, – бросил он через плечо уже в прихожей. – Тренировка в зале сегодня? Не опаздывай. И готовься к контрольной по математике, я всё равно проверю.

– Да-да, папочка, – ответила я, но он уже не слышал – входная дверь щёлкнула замком.

В школе было шумно. Первая перемена, народ толпился у стен, ржал над чьим-то телефоном, обсуждал вчерашний футбольный матч. Я шла к своему шкафчику, он в конце коридора, рядом с туалетами, откуда вечно тянуло хлоркой, и чувствовала на себе взгляды.

Я не обращала внимания, пока не услышала шёпот за спиной.

– Слышали, она теперь у адвоката живёт, – это был голос Ленки, но она говорила тихо, прикрывая рот рукой, думая, что я не услышу.

– Да, брат её гонял, разбился, – это Машка.

– А родители у неё – алкаши, говорят, – это уже кто-то из пацанов, я не узнала голос.

Я сжала кулаки, но промолчала. Только ускорила шаг.

У самого шкафчика стояла компания парней, и ещё пара ребят из параллельного. Паша был главным шутником в школе. Он думал, что если он острит про всех подряд – про учителей, про девчонок, про директора, – то становится крутым. На самом деле он просто был толстым и богатым: папа владел сетью автосалонов, поэтому ему всё сходило с рук. Учителя закрывали глаза на его выходки, директор делала вид, что ничего не происходит.

– О, Ларина пришла! – крикнул Паша, когда я поравнялась с ними. – Как дела у братана-гонщика?

Я не ответила. Открыла шкафчик и положила туда рюкзак, достала учебник математики, тетрадь.

– Ты чего молчишь? – не унимался Паша, подходя ближе. – Я тут про тебя новую кое-что услышал. Хочешь, расскажу? Ржач просто.

– Не хочу, – сказала я, не поворачиваясь.

– Ну, я всё равно расскажу, – он повернулся к своим друзьям, которые уже хихикали, предвкушая. – Братишка её разбился насмерть, так теперь она пастель его другу греет.

Повисла тишина. Паша улыбался, довольный собой, даже зубы сверкнули. Его друзья молчали. Они, в отличие от него, понимали, что это перебор. Илья опустил глаза в пол, другой парень, Слава, сделал шаг назад, будто хотел отстраниться.

– А ещё, – продолжил Паша, входя в раж, – её брат вообще-то не гонял. Он просто напился и влетел в столб. Я слышал от отца, он в полиции знает кого-то. Так что у неё вся семейка такая – алкаши, на свалке копались…

Я не помню, как оказалась перед ним. Не помню, как сжала кулак. Не помню, как сделала шаг, сократив расстояние. В ушах зашумело, в глазах потемнело по краям. Вся злость, вся боль, всё унижение последних недель собрались в одной точке – в правом кулаке.

И я ударила.

Один раз. Короткий, резкий кросс справа. Кулак вошёл ему в нос, я почувствовала сначала упругое сопротивление хряща, потом хруст.

На мои пальцы брызнула тёплая кровь.

Паша удивлённо охнул, схватился за лицо, и его ноги подкосились. Он осел на пол, как мешок с картошкой, стукнувшись спиной о шкафчики. Из носа текла алая струйка, капала на его белую рубашку, на пол, на мои кроссовки.

– Ты… – пролепетал он, глядя на меня снизу-вверх. В его глазах было непонимание – он не ожидал, что кто-то посмеет ударить его. – Ты что, с ума сошла? Ты мне нос сломала!

Я стояла над ним, тяжело дыша, и смотрела на свою руку. Костяшки были сбиты, из двух царапин сочилась кровь, смешиваясь с его.

– Не смей говорить про моего брата, – сказала я тихо. – Понял? Никогда. Ещё раз услышу – не то что нос сломаю. Я тебя покалечу так, что ты на выпускной поедешь в инвалидной коляске, а не на лимузине.

Вокруг уже собралась толпа – человек двадцать, не меньше. Кто-то кричал, кто-то вызывал медсестру, кто-то просто смотрел с открытым ртом. Ленка зажимала рот руками, Машка пятилась назад, наткнулась на кого-то и чуть не упала. Я развернулась и пошла в класс, оставляя за собой кровавые отпечатки на полу.

Артур

Мне позвонили через час.

Я сидел в офисе, разбирал бумаги по делу Царя – анализировал показания лаборанта, выписывал нарушения в цепочке хранения образцов, когда зазвонил личный телефон. Тот самый, номер которого знали только близкие. Я взглянул на экран: «Школа № 47, Ирина Сергеевна».

Внутри что-то ёкнуло. Нехорошее предчувствие, которое последние две недели преследовало меня постоянно.

– Артур Сергеевич, – голос классной руководительницы был сбивчивым, паническим даже. – У нас случилось ЧП. Катя ударила одноклассника. Сломала ему нос. Родители мальчика уже здесь, они в ярости. Директор собирает экстренный педсовет. Пожалуйста, приезжайте как можно скорее.

Я положил трубку, откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Ну конечно. Чего ещё ждать от этой девчонки? Вчера двойки, сегодня драка со сломанным носом. Завтра она подожжёт школу? Или изобьёт учителя физкультуры? Я не знал, что меня бесило больше – её поступок или то, что мне снова придётся всё разруливать.

Я встал, надел пиджак, и вышел из кабинета. В зеркале в приёмной я заметил на воротнике рубашки розовое пятно. Помада. Такая яркая, такая дурацкая, которую она оставила утром, когда «помогала поправить воротник». Я тогда не придал этому значения – подумал, она просто дурачится, пытается меня разозлить. Но на работе, когда я зашёл в офис, коллега Марина подошла и сказала: «Артур Сергеевич, у вас что-то на воротнике. Сзади, с левой стороны». Я зашёл в туалет, повернулся к зеркалу спиной и увидел: отчётливый, ярко-розовый след в форме губ.

Я попытался стереть его влажной салфеткой, но помада оказалась стойкой. Размазалась, стала бледнее, но не исчезла. Получилось грязное пятно, которое выглядело ещё хуже, чем чёткий отпечаток. Пришлось снять пиджак и застегнуть его на все пуговицы, прикрывая воротник.

«Об этом я с ней поговорю позже», – подумал я тогда. Теперь было не до помады.

В коридорах школы было пусто – всех разогнали по классам после драки. Директорский кабинет находился на втором этаже, в конце длинного коридора, стены которого были увешаны грамотами и портретами отличников. Я толкнул дверь и вошёл.

В кабинете уже сидели: директор Тамара Юрьевна – дама лет пятидесяти с укладкой и железным голосом, которому, наверное, подчинялись даже хулиганы; завуч по воспитательной работе – худенькая женщина с испуганным лицом; классная руководительница Ирина Сергеевна, которая теребила край платка; Катя – в углу, сжавшись в комок, с перевязанной бинтом рукой. И двое незнакомых людей в дорогих пальто – мужчина и женщина. Папа и мама пострадавшего.

– Артур Сергеевич, – директор встала, протянула руку для пожатия. – Благодарю, что приехали.

– Здравствуйте, – я пожал её руку в ответ, кивнул завучу, кивнул классной руководительнице. Катя не поднимала глаз: она смотрела в пол, в свои грязные кроссовки, на которых ещё остались следы крови. Её рука была замотана белым бинтом – медсестра, видимо, обработала ссадины. Хорошо, она в порядке.

– Ваша подопечная, – начала директор, усаживаясь на место, – нанесла телесные повреждения ученику десятого класса Соболеву Павлу. Диагноз – перелом носа со смещением. Родители Соболева намерены обратиться в полицию. Мы, со своей стороны, обязаны сообщить в органы опеки. Вы только вступили в права, а ваша подопечная уже калечит детей. Мы поставим вопрос о соответствии вас как опекуна, если подобное повторится.

Я слушал её и чувствовал, как внутри закипает. Не на Катю – на эту систему, на этих родителей, на эту школу, где учителя смотрят сквозь пальцы на травлю, пока кто-нибудь не отвесит обидчику по носу. Катя бы не ударила просто так, я уверен.

– Давайте разбираться по факту, – сказал я, взяв паузу, чтобы голос звучал внушительно. – Что именно произошло?

– Паша просто пошутил! – взвизгнула мать пострадавшего – женщина в норковой шубе, несмотря на плюсовую температуру за окном. Её лицо раскраснелось, губы тряслись. – Он всегда шутит, он добрый мальчик, у него чувство юмора! А эта хулиганка подошла и ударила его! Сломала нос! Мы будем писать заявление!

– Давайте послушаем, что было на самом деле, – я повернулся к Кате. – Катя?

Она подняла голову на стену за моей спиной, где висел портрет директора с выпускниками прошлого года.

– Он сказал, что мой брат был алкашом, который влетел в столб в пьяном виде. И что вся моя семья – алкаши, роящиеся в помойке. И…

– Это неправда! – мать Соболева вскочила. – Паша не мог такого сказать! Он воспитанный мальчик!

– Я хочу посмотреть записи с камер наблюдения, – сказал я, глядя на директора. – У вас же есть камеры в коридорах, насколько я знаю.

Директор замялась. Переглянулась с завучем.

– Камеры работают, – сказала она. – Но мы не имеем права предоставлять записи без санкции…

– Имеете. По закону об образовании, если есть конфликт с участием несовершеннолетних, вы обязаны предоставить записи по первому требованию законного представителя. Иначе я пишу жалобу в прокуратуру на воспрепятствование установлению истины.

Я достал телефон, сделал вид, что набираю номер. Директор побледнела, даже слой тонального крема не скрыл этого.

– Хорошо, – сказала она. – Мы посмотрим. Илья Петрович, принесите ноутбук.

Мы посмотрели запись. На экране было видно, как Катя подходит к шкафчику, как Паша и его компания стоят рядом, как он что-то говорит, широко улыбаясь. Его друзья смеются. Катя пытается открыть шкафчик, достать учебники. Паша продолжает говорить. Потом резкое движение, удар. Паша падает. Катя говорит что-то, уходит.

– Ваш сын провоцировал её, – сказал я, поворачиваясь к матери Соболева. – Оскорблял её брата, погибшего в аварии. Оскорблял её саму. Это не шутки. Это травля.

– Но она ударила! – мать не сдавалась, но в её голосе уже не было прежней уверенности.

– Ударила. Один раз. В ответ на оскорбления. Вы хотите довести дело до суда? – я посмотрел на неё, потом на отца, который до этого молчал. – Я выигрываю восемьдесят пять процентов дел, госпожа Соболева. Давайте посмотрим, что скажет судья, когда увидит, что ваш «добрый мальчик» издевался над девушкой, у которой только что погиб брат. Компенсация морального вреда, расходы на адвоката, а вам – ещё и штраф за ненадлежащее воспитание. Вперёд.

Я смотрел на неё, и она опустила глаза. Отец Паши – мужчина в дорогом костюме, с тяжёлым взглядом – взял жену за локоть.

– Пойдём, – сказал он. – Разберёмся дома.

– Мы будем писать заявление! – крикнула она на выходе.

– Пишите. Я буду ждать. Но предупреждаю: после того, как я подам встречный иск, вы пожалеете.

Они ушли. Директор вздохнула, сняла очки и устало потёрла переносицу.

– Артур Сергеевич, но всё равно нам придётся сообщить в опеку. По факту драки на территории школы.

– Сообщайте, – я встал, застегнул пиджак. – Я сам им позвоню. Думаю, они поймут, что ваша школа не обеспечивает безопасность детей, позволяя травлю. А Катя защищала свою честь и память о брате. До свидания.

Мы вышли в коридор. Катя шла за мной, смотрела в пол. Я был зол на школу, на этих родителей. Всю дорогу до дома мы молчали. Она сидела на заднем сиденье, отвернувшись к окну, и я видел её отражение в стекле – бледное, усталое, с красными глазами.

Дома я закрыл входную дверь и сказал:

– Иди в свою комнату. Мы поговорим, когда я успокоюсь.

Она пошла, не споря. Я слышал, как закрылась дверь её комнаты. Я постоял у окна в гостиной, посмотрел на город – серые крыши, бесконечные улицы. Потом пошёл к бару, налил виски. Выпил залпом. Не помогло. В последнее время слишком часто пью, нужно завязывать.

Через пять минут я услышал крик. Он был глухим, приглушённым дверью, но отчётливым – испуганным, детским, не похожим на её обычные истерики.

– Нет! Не надо! Не запирайте! Я не буду! Я хорошая! Пожалуйста!

Я бросился в коридор. Голос доносился из её комнаты – она кричала, но не так, как во время скандала, когда она злилась и огрызалась. Этот крик был настоящим страхом.

Я постучал – ответа не было. Только крики.

– Катя? – я дёрнул ручку – заперто. – Открой, это я.

– Отойди! – закричала она. – Не подходи! Я боюсь! Они там!

Я выбил дверь плечом – она была не очень крепкой, межкомнатной. Замок треснул, створка распахнулась, ударившись о стену. Катя сидела в углу на полу, обхватив колени руками, и дрожала. Всё её тело сотрясала крупная дрожь, как в лихорадке. Глаза были широко открыты, зрачки расширены, дыхание частое и поверхностное.

– Катя, – я опустился перед ней на корточки, стараясь говорить тихо. – Ты меня слышишь? Это я, Артур. Ты не заперта. Дверь открыта. Смотри, я открыл дверь.

Она не смотрела на дверь. Она смотрела сквозь меня, куда-то в стену, и её губы шевелились, выплёвывая одни и те же слова:

– Не запирайте. Там темно. Я боюсь темноты. Я не буду больше. Не надо в подвал.

– Никто не запрёт тебя в подвал, – сказал я, делая голос мягче, чем когда-либо в жизни. – Ты в квартире. На двенадцатом этаже. Свет горит. Видишь? Включён свет.

Я протянул руку, коснулся её плеча, и она дёрнулась, будто от удара током, но не отпрянула. Тогда я обнял её. Она была холодной, хотя в комнате было тепло. Она прижалась ко мне, уткнулась лицом в плечо и заплакала. Впервые за всё время я слышал, как она плачет.

– Тише, – сказал я, гладя её по голове. Волосы были спутанными, жёсткими. – Тише. Я здесь. Никто тебя не запрёт.

– Они запирали меня, – прошептала она между рыданиями. – Родители. Когда напивались. Запирали в подвале. На всю ночь. Темно, холодно, крысы скребутся. Я звала Руслана, он не слышал. А я была маленькая. Я думала, что умру там.

– Теперь никто тебя не запрёт, – сказал я. – Обещаю. Даже я.

Она долго плакала, минут десять, может, больше. Я не смотрел на часы. Я сидел на полу в её комнате, обнимал её и чувствовал, как постепенно дрожь утихает, как дыхание становится ровнее, как тело перестаёт быть холодным.

Наконец она отстранилась, вытерла лицо ладонью, размазав слёзы, тушь, сопли. Выглядела она ужасно. Но хотя бы перестала дрожать.

– Я дура. Разревелась как первоклашка.

– Не дура. Ты просто человек.

Она усмехнулась и посмотрела на меня. В первый раз почти в глаза, не в подбородок, не в стену. И вдруг рассмеялась. Коротко, отрывисто, как будто не ожидала от себя.

– Что?

– Ты, – сказала она, показывая пальцем на мой воротник. – Ты так и не стёр.

Я опустил взгляд. На белой ткани, поверх пиджака – я забыл его застегнуть после того, как выбил дверь, – виднелось размытое розовое пятно. Помада.

– Чёрт… Я пытался. Влажной салфеткой.

– И как, удачно?

– Как видишь.

Она звонко засмеялась, и я невольно улыбнулся.

– Ты знаешь, – сказал я, вставая с пола и отряхивая брюки, – об этом я хотел с тобой поговорить. Но сейчас уже ладно.

– Что, на работе заметили? – спросила она, вытирая остатки слёз рукавом.

– Заметили.

– И что ты ответил?

– Сказал, что это моя подопечная.

– И поверили?

– Не уверен.

Катя покачала головой, всё ещё улыбаясь. Потом вдруг посерьёзнела.

– Ладно, – сказала она. – Ты иди работай. Мне нужно в душ.

– Да, – я повернулся к выходу, но остановился у сломанной двери. – Катя.

– Что?

– Больше не дерись в школе. Хорошо? Я понимаю, что он тебя спровоцировал. Но драками проблемы не решаются. Говори обо всём мне, я всегда буду на твоей стороне.

– Постараюсь, – сказала она. – Но не обещаю.

Несносная. Но хотя бы так...