Глава 7

Катя

Завуч вызвала меня к себе во вторник сразу после четвёртого урока. Я шла по коридору, и внутри всё сжималось от неприятного предчувствия. Когда тебя вызывает Тамара Юрьевна, хорошего ждать не приходится – это закон школы, такой же незыблемый, как таблица умножения, которую я, кстати, помнила с большим трудом.

Тамара Юрьевна сидела за своим столом и перебирала какие-то бумаги. Увидев меня, она отложила их в сторону и сняла очки. На столе стояла кружка с остывшим кофе, на дне которой виднелась коричневая гуща. В кабинете пахло старыми документами, пылью и освежителем воздуха, который распыляли каждое утро.

– Ларина, – сказала она, указав на стул. – Присаживайся.

Я села на самый край стула и положила руки на колени. Спина была напряжена, как струна.

– Я вызвала тебя, чтобы поговорить о твоей успеваемости. У тебя накопилось много двоек по текущим темам. По математике, по физике, по русскому языку. Если ты не исправишь их в ближайшее время, нам придётся поставить вопрос о неаттестации.

– Неаттестации? – переспросила я, хотя прекрасно понимала, что это значит.

– То есть ты не будешь допущена к ЕГЭ, – пояснила Тамара Юрьевна. – Без аттестата ты не сможешь никуда поступить, даже в колледж. Ты это понимаешь?

Я кивнула. Внутри всё похолодело от осознания, что меня загоняют в угол с трёх сторон. С одной стороны, Артур со своими учебниками и ночными занятиями. С другой – школа с отработками. С третьей – турнир, который никто не отменял, и подготовка к нему требовала всего моего времени и сил.

– Что я должна сделать?

– Оставаться после уроков на дополнительные занятия. Переписать все контрольные, сдать зачёты. Учителя будут с тобой заниматься, но это не значит, что они будут делать за тебя домашние задания. Ты должна сама учить материал. Каждый день, без пропусков.

– Я поняла.

– И ещё, – Тамара Юрьевна посмотрела на меня поверх очков, и её взгляд стал чуть мягче. – Я знаю, что у тебя непростая ситуация в семье. Потеря брата, смена опекуна. Но это не значит, что можно всё бросить. Твой брат хотел бы, чтобы ты училась.

Я промолчала. Опять они про Руслана. Все лезут с этим «твой брат хотел бы», будто знают о его желаниях больше, чем я. Будто он сам им рассказал перед смертью, чего именно хотел для меня.

– Завтра приходи в кабинет математики после шестого урока, – сказала завуч, надевая очки обратно. – Галина Петровна тебя ждёт. Начнём с повторения тригонометрии.

Я вышла из кабинета и прислонилась спиной к холодной стене в коридоре. В голове гудело, как в трансформаторной будке. Школа – отработки – тренировки – зубрёжка ночью. В этом графике не было места даже для сна. Я представила себе этот бесконечный конвейер и почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Но выбора не было. Либо так, либо никак.

Следующие две недели превратились в бесконечную карусель. Каждый день начинался одинаково: подъём в полседьмого утра, быстрый душ, натягивание школьной формы, которая стала висеть на мне мешком из-за того, что я похудела, и бегом на остановку. Уроки тянулись бесконечно. Учителя вызывали меня к доске, ставили двойки за неподготовленные ответы. Я почти перестала на это реагировать, просто смотрела на оценки в дневнике и шла дальше.

После шестого урока начинались отработки. Сначала математика. Галина Петровна сидела со мной в пустом классе, заставляла решать однотипные задачи про производные и интегралы. Она объясняла материал снова и снова, ругалась, когда я путала формулы, но никогда не повышала голос. Я смотрела на её руки, которые чертили графики на доске, и старалась запомнить каждое движение.

Через час начиналась отработка по физике. Потом по русскому. Я переписывала правила правописания в тетрадь, учила исключения из исключений, заучивала ударения в словах, которые никогда в жизни не использовала. Глаза слипались, строчки расплывались, но я продолжала писать.

Из школы я выходила в седьмом часу вечера. Уставшая, голодная, злая на весь мир. Но вместо того чтобы пойти домой и упасть без сил, я садилась на автобус и ехала в зал.

Тренировки стали ещё жестче, чем раньше. Тренер гонял меня по кругу: спарринги, лапы, груша, бег, растяжка. Я падала на маты, вставала, падала снова. Мои мышцы болели постоянно. Даже когда я просто сидела на уроке и слушала учителя, спина ныла, руки дрожали, колени пульсировали.

– Ты себя совсем не жалеешь, – сказал тренер после одной из тренировок. Он стоял у ринга и смотрел, как я заматываю бинты на сбитые костяшки. – Так нельзя, Кать. Переработаешь – сорвёшься, и никакой турнир не понадобится.

– Я в порядке, – ответила я, хотя чувствовала, что вот-вот развалюсь на части.

– Ты в порядке, а твоё тело – нет. Отдохни хотя бы пару дней. Возьми выходной.

– Не могу.

Тренер вздохнул, покачал головой и пошёл в раздевалку, не оборачиваясь. Я осталась одна у ринга и смотрела на свои руки, обмотанные бинтами. Костяшки снова были сбиты, из-под ткани проступала кровь. Я думала: ради чего всё это? Ради победы, о которой мечтал Руслан. Ради того, чтобы доказать себе, что я чего-то стою. Ради того, чтобы не сдохнуть от этой дурацкой тоски, которая грызла меня изнутри каждую ночь, когда я закрывала глаза.

В выходные Артур был занят своей работой. Он сидел в гостиной, разбирал бумаги по делу Царя, звонил кому-то по телефону, спорил, ругался, потом снова спорил. Я оставалась одна в своей комнате и учила историю. Параграф, который учительница велела выучить наизусть к понедельнику.

В субботу днём я решила поискать в гараже упаковку бинтов, которые хранились здесь на всякий случай, по словам адвокатика. Гараж Артура находился в подземном паркинге дома – отдельный бокс с железной дверью, обитой снизу резиной. Ключи висели на ключнице у входа в квартиру, а потому найти их было не сложно. Я спустилась на лифте, прошла по пустому паркингу, и открыла дверь.

Внутри гаража было темно. Я нащупала выключатель, щёлкнула им. Свет загорелся, и я увидела помещение. В гараже пахло бензином, железом и старой пылью. На стеллажах вдоль стен лежали какие-то запчасти, канистры с маслом, старые шины. В углу стоял мотоцикл – полуразобранный, на подставке, с снятым передним колесом.

Я подошла ближе. Это был старый «Урал», тяжёлый, громоздкий, с коляской, обитой выцветшим брезентом. На топливном баке красовалась ржавая полоса, на сиденье – потрескавшаяся кожа, из которой торчал поролон. Рядом на верстаке лежали инструменты: ключи разного размера, свечи зажигания, моток проводов, грязная ветошь.

Я провела рукой по баку. Металл был холодным и шершавым на ощупь, но мне показалось, что я чувствую тепло рук, которые когда-то его касались.

Внезапно накатило воспоминание, как удар под дых.

Мне лет четырнадцать. Мы с Русланом сидим на кухне нашей съёмной однушки. Он разбирает на столе какие-то запчасти от мотоцикла. Говорит: «Артур мотоцикл купил. «Урал», старый, но крепкий. Просил помочь с ремонтом». Я спрашиваю: «Ты же не шаришь в мотоциклах». А он улыбается своей кривой улыбкой, от которой у меня всегда теплело на душе: «Так вместе разбираться будем».

Я злилась в тот момент. Злилась на то, что он опять будет с этим Артуром возиться.

Сейчас я стою в гараже, смотрю на этот ржавый мотоцикл и чувствую, как внутри поднимается горечь. Они возились здесь вдвоём. Артур и Руслан. Пили чай из термоса, копались в моторе, наверное, ругались и смеялись.

Я вышла из гаража, хлопнув дверью так, что эхо разнеслось по всему паркингу.

Вечером Артур вернулся с работы. Я сидела на кухне, пила зелёный чай и смотрела в стену, где висела картина с каким-то абстрактным пятном. Он зашёл, бросил ключи на стол, устало опустился на стул напротив.

– Ты зачем лазила в гараже? – спросил он, даже не глядя на меня.

– Бинт искала.

– В моём гараже. Без спроса.

– Ты дал мне ключи. Значит, можно.

Артур

В четверг вечером у меня был шахматный блиц-турнир. Онлайн, на платформе, где я играл уже три года. Мой рейтинг был приличным – чуть ниже двух тысяч баллов, – но в последнее время я проигрывал чаще обычного. Сказывалась усталость, недосып, постоянные переживания о Кате, о её учёбе, о деле Царя. Я всё время отвлекался, не мог сосредоточиться.

Турнир начинался в десять часов вечера. Пять партий подряд, контроль времени – три минуты на партию плюс две секунды за каждый ход. Я закрылся в гостиной, поставил ноутбук на стол, налил себе кружку зелёного чая. Катя была в своей комнате, слушала музыку, как обычно, громко, так что басы отдавались даже здесь, в соседней комнате.

Первая партия – победа. Вторая – ничья. Третья – снова победа. Четвёртая была самой важной: от неё зависело, выйду ли я в финал. Соперник оказался сильным – итальянец с рейтингом две тысячи сто. Я делал ходы быстро, почти не думая, полагаясь на интуицию и отработанные схемы. Итальянец отвечал тем же. Пешки летели вперёд, фигуры менялись, время на часах таяло с каждой секундой.

На двадцатом ходу я увидел комбинацию. Жертва коня, шах, затем мат в три хода. Я уже поднёс мышку, чтобы сделать ход, как вдруг экран ноутбука погас.

Экран стал чёрным, и в правом нижнем углу загорелась надпись: «Нет подключения к интернету».

Я подождал секунду, другую. Интернет не появился. Я вышел в коридор, проверил роутер, который стоял в прихожей на тумбочке. Красный глазок вместо зелёного. Я нажал кнопку перезагрузки, подождал минуту. Зелёный глазок загорелся, потом жёлтый, потом снова красный. Я посмотрел на электрический щиток в прихожей. Автомат, отвечающий за розетку, куда был включён роутер, стоял в положении «выключено».

Я включил его, подождал ещё минуту. Интернет появился.

Но турнир был проигран. Мне засчитали техническое поражение за неявку на партию. Итальянец вышел в финал, а я вылетел из турнира, потеряв рейтинг и время.

Я знал, кто это сделал. Другой бы на моём месте закричал, начал стучать в двери, устроил скандал. Я просто закрыл крышку ноутбука, пошёл в тренажёрный зал, снял с вешалки боксёрские перчатки и начал бить грушу.

Я бил долго, яростно, не считая ударов. Перчатки глухо стучали по коже груши. Пот капал с моего лица на пол, перчатки промокли насквозь, бинты набухли от пота и стали тяжёлыми. Я представлял себе её лицо – нахальное, с торчащими в разные стороны волосами. Я бил и злился на то, что не могу справиться с этой ситуацией, что позволяю ей так себя вести, что она – эта мелкая, упрямая, невыносимая девчонка – стала центром моей жизни, вытеснив всё остальное.

Утром я проснулся от того, что будильник не прозвенел. Я открыл глаза, посмотрел на телефон. На экране было шесть часов утра. Я обычно ставлю будильник на половину седьмого. На работу нужно было к девяти. Я вздохнул, перевернулся на другой бок, но что-то меня насторожило.

Я взял телефон, посмотрел на экран ещё раз. Шесть утра. В настройках будильника стояло: семь часов. Но что-то было не так. Я открыл окно, за ним было светло. Слишком светло для шести утра в середине мая, когда солнце встаёт около пяти.

Я зашёл в настройки времени. Часовой пояс был правильный. Вышел в интернет, набрал в поиске «точное время». Восемь часов утра.

Телефон показывал шесть, потому что кто-то перевёл его на два часа назад.

Я вскочил с кровати, как ошпаренный. У меня было ровно двадцать минут, чтобы собраться и доехать до здания суда, где в девять тридцать начиналось слушание по делу Царя. Я натянул на себя костюм, схватил галстук, завязал его на ходу, глядя в зеркало в прихожей. Налил себе в кружку остывший со вчерашнего вечера кофе и выбежал из спальни.

На кухне горел свет. Катя сидела за столом в своей новой пижаме – недавно купили ей новый гардероб – и пила чай из кружки с динозавром и смотрела на меня с самым невинным выражением лица, какое только могла изобразить.

– О, доброе утро, – сказала она, отхлёбывая чай. – Выглядишь помятым. Не выспался?

– Ты, – я остановился, перевёл дыхание. – Ты перевела время?

– Я? – она сделала удивлённые глаза, округлив их, как у совы. – Зачем мне это?

– Не знаю. Но это была ты.

– Не докажешь, – она улыбнулась и кивнула на стул напротив себя. – Садись, чайку выпей, раз всё равно проснулся.

– У меня суд через час.

– А, ну тогда беги, – она махнула рукой. – Удачи.

Я хотел сказать ей всё, что думаю. Хотел закричать, наорать, устроить скандал, который она заслуживала. Но времени не было. Я развернулся, выбежал из квартиры, на ходу застёгивая пиджак. Она ещё смеялась мне вслед, я слышал её смех, когда дверь лифта закрывалась и кабина поехала вниз.

В суд я успел за две минуты до начала слушания. Но всю дорогу я думал не о деле, не о доводах защиты, не о свидетелях. Я думал о том, что эта девчонка рано или поздно сведёт меня с ума. И как ей отомстить.

Неделя тянулась медленно. Катя приходила из школы поздно – после отработок. Я видел, как она устала: мешки под глазами стали ещё глубже, кожа побледнела, руки всё время мелко дрожали. Но она не жаловалась. Молча делала домашнее задание, ходила на тренировки, возвращалась за полночь, падала на кровать и отключалась, даже не раздеваясь.

Я знал, что она готовится к турниру. Сгоняет вес, считает каждую калорию, ест одну куриную грудку и салат. Видел, как она смотрит на мою еду, когда я ем на кухне. Взгляд у неё был голодным и злым одновременно. Как у волка, который заперт в клетке и видит мясо, но не может до него дотянуться.

В пятницу вечером, когда она сидела за столом и зубрила историю, я заказал пиццу. Большую, тридцатисантиметровую, с пепперони, грибами и двойной порцией сыра. С хрустящей тонкой корочкой, такую, от которой текут слюнки у любого человека, особенно у того, кто сидит на жёсткой диете.

Курьер приехал через сорок минут, как раз когда Катя начала учить третий параграф. Я забрал коробку, поставил на стол перед ней. Она подняла глаза от учебника, посмотрела на коробку, потом на меня. В её взгляде было непонимание.

– Что это? – спросила она.

– Пицца, – сказал я, открывая крышку. По кухне мгновенно поплыл аромат – горячий сыр, томатный соус, копчёная колбаса. У меня самого потекли слюнки, хотя я был не голоден и вообще не любитель фастфуда.

Катя сглотнула. Я видел, как дрогнули её скулы, как напряглись мышцы шеи. Её глаза впились в пиццу, как у голодного зверя, который наконец увидел добычу.

– Ты не можешь, – сказала она, и голос её вдруг задрожал. – Ты знаешь, что я на сушке. Тренер сказал ни грамма жирного.

– Могу, – я взял кусок, откусил. Сыр потянулся длинной белой ниткой. – Это моя пицца. Я её заказал. И буду есть.

Я жевал медленно, с видом знатока, который пробует дорогое вино. Катя смотрела на меня, и её лицо становилось всё краснее. Она сжимала ручку так, что та готова была треснуть пополам.

– Ты специально, – прошипела она.

– Не понимаю, о чём ты, – я взял второй кусок. – Просто решил поужинать. Разве это преступление?

Она встала, схватила учебник и хотела уйти. Я протянул руку и подвинул к ней маленькую тарелку, которая стояла рядом. На тарелке лежал один лист салата. Аккуратно вымытый и высушенный. А ещё кусок варёной куриной грудки, идеально белый, без соли, без специй, даже без перца.

– Это благодарность за время, – сказал я, глядя на неё с лёгкой усмешкой. – Ешь, не стесняйся. Тебе ещё три параграфа по истории учить.

Она посмотрела на тарелку. Потом на меня. Потом на пиццу. Её лицо выражало целую гамму чувств: от ярости до отчаяния, от отчаяния до смеха.

– Ты изверг!

– Я адвокат.

– Одно и то же!

Она села обратно на стул, взяла вилку и начала ковырять куриную грудку. Я продолжил есть пиццу. Мы молчали. Аромат разносился по кухне, и я видел, как ей трудно. Она смотрела на свои листья салата, потом на мою пиццу, потом снова на салат. Её лицо выражало муку.

Через несколько минут она не выдержала. Рванулась ко мне, пытаясь выхватить кусок пиццы прямо из моей руки. Я был готов к этому: отвёл руку с коробкой вверх, за голову, так что она не могла достать. Она промахнулась, навалилась на меня всем телом, пытаясь дотянуться до коробки.

– Отдай! – закричала она.

– Не отдам! – я засмеялся, удерживая коробку высоко над головой.

Она дотянулась до моего рукава, цапнула его пальцами, потянула на себя. Я потерял равновесие, но удержался на ногах. Тогда она залезла на стул, а со стула – на стол. Я схватил её за талию, чтобы она не упала: она стояла на коленях на столешнице, вытянув обе руки к коробке, а я держал её, чтобы она не грохнулась на пол.

– Пусти! – крикнула она.

– Слезай, упадёшь!

– Ты сначала дай пиццу!

Мы замерли. Я держал её за талию, она держалась за мою руку с коробкой. Я чувствовал тепло её тела через тонкую домашнюю футболку. Она была лёгкой, почти невесомой… Видно, сгонка веса дала о себе знать.

– Не дам, – сказал я тихо, уже без насмешки.

– Почему?

– Потому что сгонка веса – это святое, боец. Сама же говорила. Не сорвёшься.

Она замерла. Я медленно опустил коробку с пиццей на стол и поставил её на место. Потом помог Кате слезть со стола, взяв её за талию и опустив на пол. Она стояла рядом, и я всё ещё держал её за талию, не отпуская.

Её лицо было красным, на лбу блестели капельки пота, волосы растрепались и торчали в разные стороны. Она дышала часто, тяжело, как после спарринга.

– Отпусти, – сказала она, но не вырвалась.

– Если упадёшь – сама виновата, – сказал я и убрал руки.

Она села на стул и уставилась в свою тарелку с салатом. Я сел напротив, взял вилку и продолжил есть пиццу, но уже без прежнего удовольствия. Мы молчали. Я смотрел на неё, она – в тарелку.

Через минуту она тихо спросила:

– Ты правда не дашь?

– Нет. Ты сама себя ограничила. Я лишь помогаю тебе держаться.

– Вот же гад саблезубик, – сказала она без злобы, почти ласково.

– Кто-кто?

– Не знаю! Слово понравилось.

Она взяла вилку, наколола лист салата и отправила его в рот. Прожевала, сглотнула. Потом взяла кусок курицы. Я смотрел на неё и чувствовал, что впервые за долгое время мы не враги. Просто два друга за одним столом.

Кожа на моей ладони всё ещё помнила тепло её талии. Я не знал, что с этим делать. Я знал только, что мне не хочется, чтобы она уходила.