Глава двадцатая

Жизнь у нас интересная, но нервная.

Поэтому мы веселые, но злые

(С) Вк

Звонок в дверь, упрямый и непрекращающийся, заставил разлепить глаза и отправиться к двери. Сердце даже не заколотилось в бешеной надежде, что к нему приехала Ирина. Он просто знал, что это не она. А больше ни с кем особо общаться не хотелось.

Хватит и того, что до Нового года осталось немного. Еще пара часов — надо стартовать на очередной корпоратив. И работать, работать, работать. У людей же праздник. А какой же праздник без музыки.

Да кто ж такой настырный?

— Олеся?

Вот ее он тоже не ожидал увидеть на пороге своей квартиры. Вообще никак.

— Привет, Лева, — она отчего-то хмуро посмотрела на музыканта. — Мне не понравился твой голос по телефону.

Музыкант воззрился на нее… даже не удивленно. Потрясенно и с опаской:

— Что не так с моим голосом? Вроде как рабочий.

И с трудом поборол желание запеть прямо здесь, на лестничной площадке, чтобы доказать, что с ним все в порядке.

— Да Леваааа, — у Олеси получилось крайне непростое выражение лица. — Какое отношение это все имеет к твоим выдающимся профессиональным возможностям?

— Что тогда.

— Тьфу.

На самом деле на сердце стало хоть чуть теплее: за него переживали. И почему он, знающий на самом деле, что он нужен: и Олесе, и парням — и не просто как профессионал, как человек, почему он каждый раз настолько изумляется и так по-детски радуется, найдя подтверждение этому снова и снова. Странно.

— Твой муж не явится меня убивать? — спохватился он, отступая от двери и пропуская ее в квартиру.

— Сам? — ехидно сверкнула глазами Олеся. — Ни за что. Если что — он отправит кого-нибудь. Не переживай.

— Спасибо.

— Всегда пожалуйста.

Она внимательно и пристально смотрела на него, пытаясь что-то прочитать в его глазах. Лева изумленно поднял брови.

— Я переживаю, — ответила Олеся. Недовольно. Всем своим видом показывая, что переживать за Леву — дело неприятное и хлопотное.

— Зря. Я в порядке.

Руководитель проекта издала издевательский хмык:

— Видео с последних выступлений говорят об ином.

— Снимает не Маша. Вот и качество не очень.

— Буду кофе и завтрак, — заявила Олеся. — Угощай.

— Что? — изумился Лева.

— У тебя в доме есть еда? И кофе?

— Есть, — обиженно проговорил музыкант. — Кажется.

Завтракали они через минут сорок. Потому как в доме закончился даже кофе. Из еды в холодильнике они обнаружили пожухлое яблоко. В морозилке — лед, замороженный в каких-то космических масштабах.

— Супер. Понятно, почему ты зомбиком выглядишь, — покачала головой Олеся. — Лева, ты хоть пельмени заведи в морозилке, как холостяку и положено.

— Я не ем пельмени, — обиделся музыкант. — Меня потом Ванька в зале замордует. И на зомби я не похож. Подожди утра первого января. Тогда и узнаешь, что это такое.

- А ты как стахановец, — невесело усмехнулась Олеся. — С опережением графика.

— Да ем я. Обычно в ресторанчике в соседнем доме. Просто не дошел еще.

Олеся кивнула. Она уже щелкала по экрану, организовывая доставку. Кормить гения. И поить кофе, а то еще упадет где-нибудь. И как бы его заставить выспаться. Потому как судя по полопавшим капиллярам в глазах и крайне замордованному виду было понятно, что и с этим у него проблемы.

— Ты что будешь?

— На завтрак? Овсянку и творог.

Олеся рассмеялась. Завтрак. Времени — почти два часа дня. Ну, как говорится: кто когда встал, тогда у того и утро.

— Кофе ты где заказываешь? Какой? Ядовитый эспрессо. Без сахара?

— Не ядовитый, а двойной. И пару порций. Сразу, — он помотал головой, понимая, что надо просыпаться.

— Маниак ты, Лева.

— Я?

— «Ой, люблю я утро. Утро обалденно. Кофе мне залейте. Внутрь и внутривенно».

Лева рассмеялся. Тоска, что сводила его с ума с того самого момента, как Ирина выставила его из палаты, потихоньку развеивалась. По крайней мере, хоть какие-то краски стали появляться, кроме безнадежно-серой.

— Пока давай из ресторанчика, чтоб быстрее, — скомандовала Олеся.

— Тогда давай я заказ в ресторанчике сделаю. И на творог с кашей.

— Ну, кашу я тебе и сама сварить могу. Что не сделаешь ради хорошего человека. Даже овсянку ему.

— С ягодами?

— А они у тебя есть? Нет. Тогда заказывай. Я буду блинчики. И что-нибудь рыбное.

Лева улыбнулся. На мгновение зеленые глаза блеснули радостью. Но потом Олеся с огорчением увидела, что снова потухли.

— Лева, — тихо проговорила Олеся после того, как они позавтракали, ощущая себя Бабой-Ягой, докопавшейся до добра молодца.

— Да.

— Что с тобой происходит.

— Пусто. Мне пусто. И я ничего не понимаю.

Олеся вздохнула. Все-таки товарищи из «Крещендо», несмотря на успех, обеспеченность и большие деньги — ну, мальчишки-мальчишками. До чего же они договорились с Ириной, что его так штормит?

— Она меня прогнала.

— Ну…

Не то, чтобы Олеся одобряла этот поступок Ирины, пожалуй, даже и злилась на нее, но понять вполне могла. Чтобы жить рядом с Левой — это ж насколько беззаветную любовь к нему надо испытывать. И насколько принимать… Но ведь ей показалось, что все это есть. Во взглядах, которыми обменивались Ира с Левой на репетиции. В нежных прикосновениях, едва ощутимых, но от которых всех потряхивало, словно удалось разглядеть что-то совсем интимное. И ее мудрость, когда в сети всплыло видео. И ее приезд в Москву. Да они казались единым целым!

И, спрашивается, ЧТО?!!!

— Я ей кольцо привез. Обрадовался, что она стала со мной разговаривать после встречи на лестнице…

«Стала разговаривать. Значит, не Левин припадок ревности. И его просто бомбическое — «нет дела до того, что происходит», которое уже по всему ютубу растиражировано. А какой у него там взгляд. Хотя, может, все в совокупности. Или было что-то еще».

— Вот что я ей такого сказал?!

— Рояль. Часть вторая, — проворчала Олеся. В Левиных анти-дипломатических талантах она не сомневалась. Вот странно — человек умеет уболтать любого, если речь идет о продвижении группы, гастролях, оплате, корпоративах и прочих рабочих моментах. Нет, ну серьезно. Если бы мир во всем мире напрямую зависел от благополучия «Крещендо», то смело можно было бы отправлять Леву — люди забыли о войнах. А если с роялем в придачу, то вообще обо всем. Орфей, блин. Но вот как только подступала обычная, размеренная, человеческая жизнь. Слов не было. А Ирине, насколько Олеся могла представить себе ее состояние, много было не надо. Чуть-чуть Левиных дипломатических талантов — и ба-бааах. Все готово.

— Я предложил сделать как лучше. Дом, дети, не надо на работу мотаться, со студентами придурочными общаться. Уволься — и все.

Оооо. Вот о-о-о-о. Вот в чем дело. Боже. Вот почему нельзя было просто подарить цветы, вручить кольцо и промолчать!!! И если и открыть рот, то для того, чтобы спеть. Радостно, с огоньком. Да хоть «В лесу родилась елочка»!

Ритор, блин!

— Занимайся себе…

— Чем, Лев? — тяжко вздохнула Олеся.

— Ну, не знаю, чем там вы, женщины, занимаетесь.

— Мы, Лева, работаем.

— Зачем.

Олеся посмотрела на него с плохо скрытым… Лева счел за благо интерпретировать этот взгляд как восхищение. Но руководитель проекта добавила ядовитости во взгляд и протянула:

— Ты… звезда-а-а-а.

Нет, Лева искренне считал себя звездой и у него были на это все основания, но, к сожалению, он уже знал, что слово «звезда» в устах Олеси — это емкое замещение целой матерной тирады, которую она практически никогда не позволяла себе произносить, но часто имела в виду, общаясь с квартетом.

— Не понимаю, — обиженно посмотрел он на нее. — И вообще, ты должна быть на моей стороне.

— Можешь, не верить, но я на ней. Практически на темной стороне Луны.

— Объясни мне. Что такого плохого я предложил, — упрямо поджал он губы.

— Хорошо. Я попробую.

Олеся нахмурилась, явно подбирая слова:

— Ну, представь. Приходит к тебе Ирина и говорит: «Люблю я тебя безумно, готова исполнить все твои прихоти и желания»…

Лева посмотрел на руководителя проекта с подозрением — слишком добрым был голос и слишком великолепным расклад.

— Но есть одно «но», — не обманула его ожиданий женщина.

— Какое? — понимая, что сейчас будет пакость, все-таки спросил Лева.

— Но ты не должен играть на рояле, если хочешь сохранить эти отношения.

— Олесь. Ну что за глупость. При чем тут рояль. И как можно отказаться от него? От музыки. Это же часть меня.

— Так почему ты считаешь возможным предложить Ире отказаться от части себя?

— Потому что музыка — это музыка, а ее работа…

— Для нее — то же самое.

— Глупость.

— Почему?

— Как можно сравнивать?

— Лева. Ты — муу. зыкант.

Он недовольно посмотрел на нее. Вот что обзываться, тем более что он прав.

— Музыкант, — повторила Олеся. — Но пойми. Она классный специалист. Доцент кафедры. Пишет докторскую. Еще книги — ну, то как хобби. У нее успешные он-лайн курсы по обучению китайскому языку. Может работать синхронным переводчиком — а это запредельный уровень. Мне говорили, что она отказывается от предложений, чтобы не уезжать от Саши. И…

— Вот и я говорю: надо отдохнуть. Это же какие нагрузки.

— Ты — пень, Лева. Дубовый, — начала злиться Олеся.

А Лева представил себе мужчин, крутящихся рядом. И ее декана — вон как старался, под ручку держал. И если синхронный перевод — это же дипломаты, политики. И она… Светлые льняные волосы, плавные отточенные движения, взгляд синих глаз, от которых у него закипает кровь.

Он задохнулся просто. И его будут убеждать в том, что Ирине надо работать?

— Дом. И семья, — проговорил он побелевшими губами.

— Э как тебя зарубило.

Олеся поборола в себе желание долбануть его по башке «Словарем русского языка» Ожегова. Вот что за!

— Ну, тогда будет справедливо, если и ты откажешься от гастролей. Мало ли, какие девицы вокруг.

— Это совсем другой.

— Да, ббббб… баянист ты, Лева! Почему?

— Я на баяне играть не умею.

— На нервах умеешь.

Он вздохнул. И вдруг словно проснулся. Допито кофе в бумажном стаканчике, он небрит, несвеж и жалуется на жизнь. И не звонил еще сегодня сыну, который ждет. И…

Черт, как же хочется есть после каши и творога.

— Что-то в глазах появилось, — радостно улыбнулась Олеся, с которой вот даже ругаться было — одно удовольствие.

— Я все равно не позволю ей уйти из моей жизни, — проговорил он.

— Тогда придется договариваться. Лева. Ты же умеешь. Так до чего вы пока договорились?

— Что разговаривать, пока ей плохо, она со мной не желает. Как станет лучше — тогда и поговорим.

Олеся вздохнула с облегчением.

— Знаешь, я как-то не такой реакции ожидал на свое предложение руки и сердца, — нахмурился Лева. — Я вот их как-то не каждый день делаю. И все происходящее — обидно. И твоя реакция — тоже!

— А ты прямо был романтичен. Сказал, что любишь. Или сразу зашел с козырей? Откажись ради меня от всего. Включая саму себя.

— Вот не надо из меня черти что делать! Нормальная женщина была б счастлива.

— Лев, проблема в том, что не приглянулись тебе нормальные. Ты выбрал свое альтер-эго. Вот буквально. Посмотрись в зеркало и поинтересуйся у себя: как бы отреагировал, если бы тебе предложили отказаться от работы ради любви?

…

«Похоже, я лезу не в свое дело».

Но вот странное дело, Олеся никаких угрызений совести по этому поводу не испытывала. Сначала она сдала сытого уже Льва из рук в руки сотоварищам, велела ему выспаться за то время, пока они будут ехать на выступление, потому как ему ничего невозможного нет, наклеила на забитый едой холодильник лист А4 с гигантской надписью: «Поужинай!» Подумала, дорисовала кулак. Для вдохновения. И вышла, захлопнув дверь в логово Льва.

«Хотя почему не в свое? — Олеся покосилась на телефон с номером, по которому собиралась звонить. — Меня в конце концов наняли, чтобы парни хорошо пели и дурака не валяли. Следовательно, все, что я делаю, вполне себе входит в должностные обязанности».

И тут же рассмеялась, вспугнув снежинки, которые решили, что и в Москву пора прийти снегу и зиме. Не все же в Питере бедокурить.

«Лукавлю я. Лу-кав-лю».

Должностные обязанности. Как же. К парням она относилась как к своей семье. Так получилось. И меня она ничего не собиралась. Поэтому и вмешивалась.

«Так что продолжу причинять добро окружающим. Сурово и беспощадно. Раз глупостью разной народ замаялся».

И на этом она нажала на набор номера, который ей раздобыл начальник службы безопасности мужа.

— Добрый день, Аделина Святославовна.

— Здравствуйте, — раздался в трубке хорошо поставленный звучный голос, в котором промелькнули нотки недоумения с легким шлейфом искрящего любопытства и крошечной толикой доброжелательства. Ну, точь-в-точь как дорогие духи.

— Меня зовут Олеся, я — руководитель проекта…

— Вы близкий друг моего сына.

Голос стал нормальным. Чуточку усталым.

— С Левой все в порядке?

— Настолько, насколько может быть с ним в порядке под Новый год. Для человека, который не нашел общего языка с любимой женщиной.

— Что? — теперь в голосе была просто бездна отчаяния. — Он меня никогда не простит. Олеся, мы можем встретиться?

«Та-а-а-ак», — только и успела подумать Олеся, а вслух проговорила:

— Конечно.

Они назначили местом встречи ресторанчик, куда добираться было удобно обеим.

«И чем же мама Левы успела отличиться в истории с Ириной? Что там прощать или не прощать. Вот что за люди, а?! Заклеить рот пластырем. И отдирать только когда поют! И никак не иначе».

Мысли мелькали одна за одной. И все не как одна не настраивали на оптимизм. Выходит, не все ей известно в этой истории. А вот Леве?

Гудок телефона. Просто звук старого аппарата с круглым диском — Артур ей искал, чтоб звук был точь-в-точь, в той же тональности и с тем же тембром. Звонили с незнакомого номера.

— Да.

— Добрый день, Олеся.

В трубке раздался незабываемый голос преподавателя русской морфологии.

— Добрый…

С чего-то у руководителя успешного проекта и супруги не самого бедного бизнесмена России дрогнули руки. И ноги заодно. Ох, почувствуй себя глупой студенткой, до ужаса любящей русские части речи.

— Здравствуйте, Антонина Георгиевна.

— Как приятно, что вы меня узнали.

— Это незабываемо, — совершенно искренне ответила Олеся. И услышала в ответ довольный смех.

— Я бы хотела встретиться, — сообщили ей. — Приехала для этого в Москву. Мне сказали, что вы в столице.

— Хорошо, только… Как вы отнесетесь к тому, что на нашей встрече будет еще один человек?

— Лев?

— Нет. Его мама.

— О… — в голосе госпожи профессора появились нотки яростного сладострастия. — Нет. Не против.

Тут Олеся поняла две вещи. Мама музыканта и бабушка преподавателя уже пересекались. И в ресторанчике в такой компании делать было нечего. Вот от слова совсем. Понятно, что крушить заведение никто не будет, но и просто выпить вина и пощебетать тихонько тоже не получится.

— Вы позволите перезвонить вам через минутку. И сориентировать, куда ехать.

— Конечно, Олеся.

Руководитель проекта «Крещендо» вздохнула и с мыслью: «А будет ли у нас еще к вечеру столица? Хорошо, что мы не в Питере, его я люблю больше» — перезвонила маме Левы.

— О, это же просто замечательно.

— Да не то слово, — проворчала Олеся. И вдруг у нее вырвалось: — Извините за бестактность, но… Вы всю эту ситуацию со Львом обсуждали?

Тишина. Только дыхание в трубке. И печальное:

— Он дал мне понять, еще во время истории с Даной, что его личная жизнь — не повод для обсуждения. И со мной на эту тему он разговаривать не будет.

— Почему?

— У меня нет ответа. Приезжайте.

Шофер довез Олесю, хотя до квартиры мамы Левы было несколько кварталов. Соседи с сыном, однако. Она прибыла первой, Антонины Георгиевны еще не было. Хозяйка встретила ее, как-то грустно улыбаясь. В доме вкусно пахло печеным мясом, специями. Чем-то обжитым и уютным. В отличие от дома художественного руководителя «Крещендо».

— Я вот думала над вашими вопросами, — начала хозяйка, провожая гостью в гостиную, к накрытому столу. К канапе, печеному мясу, сырной нарезке и кувшину с глинтвейном, — знаете, когда меня нет рядом, когда я на гастролях или он, а это значит, практически всегда… Мы вполне себе общаемся. По телефону, теперь по скайпу. И понимаем, что скучаем. Он прилетает иногда на мои концерты, вот буквально недавно, во Франкфурт. Одним днем. Я делаю так же. В Петербурге была, полюбовалась. Хотя вся его эстрада… Ладно, это наши с ним споры. Но стоит мне приехать, стоит мне сказать, что я здесь, дома. Как все. Стена. Его просто нет. И я хожу на их дурацкие выступления на открытом воздухе, зимой… Боже, какое уничтожение собственного таланта…

Она взмахнула рукой и замолчала.

«Какие замечательные тараканы. Ох, Лева-Лева, тебе ж не только таланты запредельные по генофонду перешли… Но вот этого недовольства собственным ребенком я все равно не понимаю. С моей мамой они бы нашли общий язык».

— Хочу предложить вам глинтвейна. С холода — будет хорошо, — взяла себя в руки пианистка. И надела маску любезной гостеприимной хозяйки. — Меня его научили варить в Грузии с толченым грецким орехом. Получается восхитительно.

Олеся попробовала. Действительно, восхитительно. Но что-то под такие разговоры хотелось чего-нибудь покрепче. А это еще бабушка Ирины не подъехала.

— Коньяк? — предложила Аделаина Святославовна.

— Да! — не сдержала восторга Олеся. И тут же поняла, что краснеет.

— Я счастлива, что у моего сына появился такой друг.

— А что с Ириной?

Мама Левы вышла, вернулась с бокалами, бутылкой Курвуазье и уже порезанным лимоном.

В этот момент и раздался звонок в домофон.

— Антонина Георгиевна.

Хозяйка тяжело вздохнула, поставила все на стол. Покосилась с вожделением на янтарный напиток. И пошла открывать.

— Добрый вечер.

Антонина Георгиевна позволила усадить себя в кресло, окинула взглядом стол, остановилась на бутылке с коньяком:

— Вечер перестает быть томным… — и перевела взгляд маму Левы.

Та кивнула, соглашаясь. Разлила напиток по бокалам, протянула бабушке Ирины. И Олесе.

— За то, чтобы вторая и последующие встречи оказались успешнее, — ядовито проговорила госпожа профессор. И просто выпила коньяк. Не дожидаясь никого. Как лекарство.

Хозяйка дома последовала ее примеру. И к ней присоединилась Олеся. Ну кто она, чтобы протестовать против решения старших товарищей. Руководитель «Крещендо» посматривала на дам. Хозяйка дома нервничала, даже не пытаясь это скрыть. А вот госпожа профессор была спокойна, хоть и холодна. Эх, знать бы еще: эта встреча — к худу или к добру? И что там с их первой встречей было?

— Я бы хотела понять одно, — задумчиво сказала Антонина Георгиевна, когда коньяку стало решительно мало, а шофера попросили раздобыть еще одну бутылку. А он, умница, принес две.

— Что же? — в голове Олеси шумело, разговора особо не получалось. А мама Левы — так вообще поникла.

— Понимаете, я ведь пытаюсь убедить внучку не рубить с плеча, пойти на уступки. Ну, понятно, не работу бросать, как ей тут щедро предложили.

Олеся, вспомнив утренний разговор с Левой, только усмехнулась, а Аделаида Святославовна вопросительно посмотрела на гостей.

— А, это Лева предложил Ирине руку, сердце, прочие внутренние органы и железы внутренней секреции. Заодно уехать в Москву, бросить всю свою жизнь и заняться им, домом и детьми, — пояснила Олеся.

— Детьми? — хозяйка дома только вздрогнула. — Ирина. Она…

— Беременна. Да, — поморщилась госпожа профессор. — У этой пары как-то все не по уму. Но я сейчас про другое. Я хочу понять. Вот, предположим, Ирина пойдет на переговоры. Предположим, переедет в Москву. В конце концов МГУ или МГИМО никто не отменял, место освободится — ее возьмут. Но. Не подставляю ли я свою внучку? Не получиться ли так, что она приедет. На новое место, в новое окружение. А кто-нибудь посмеет ее клевать?

Мама Левы склонила голову и жгуче мучительно покраснела.

— Понимаете, моя внучка рано потеряла родителей. И слово «мама» для нее действительно святое. И она никогда не пожалуется Леве. Никогда не поднимет скандал, даже если к ней придут и будут ее оскорблять. Но она будет переживать. И потом. Не то, чтобы я одобряла ее выбор. Он мне кажется сомнительным, уж простите, но… парочка детей. Саша и еще один, через несколько месяцев. А эти двое нервомотателей реально друг друга любят. По крайней мере, все, что я наблюдала, говорит мне об этом.

— Я могу лишь принести извинения за все слова, что я сказала Ирине. Я была не права.

— Погодите, — Олесе отчего-то было жаль маму Левы, хотя судя по всему та отличилась так отличилась. И с чего-то поехала в Питер устраивать скандал Ирине — может, с этого возлюбленную Левы так и бомбануло? — Но вы же сделали это не просто так. Вы общались с Даной? И она вам…

— Нет, — устало покачала головой хозяйка дома, ее глаза знакомо заиграли ядовитой зеленью. — Если вы о том, что кто-то из барышень моего сына меня настроил, или обманул, или еще что-то в этом духе — так нет. Я действовала по собственному…

Она вздохнула, подбирая слову. Не смогла. Или не озвучила то, что пришло ей в голову.

— Загону, — любезно подсказала ей профессор филологии.

— Ну, можно сказать и так, — не стала спорить пианистка.

Выпили еще.

— Так что за загон такой, что вы, не разобравшись, не поговорив с сыном. Или с Олесей, например, она б не отказала. С чего вы понеслись спасать сыночка?

Допили бутылку коньяка. Начали следующую.

— Это уже было в моей жизни, — вдруг тихо сказала. — Дорогие, сумасшедшие подарки барышне, что родила ребенка. Не рояль, конечно, в стоимость квартиры, но… Машина, бриллианты. А ребенку… Конечно же, ему нужен отец, а надоевшую семью можно и бросить. Никто же не должен стоять на пути истинного чувства. И только совместные проекты и заключенные контракты останавливают от этого. Ну, или на каком-то этапе не останавливают.

— Это же вы сейчас не о Леве? — тихо проговорила Олеся.

— Нет. Конечно, нет.

— И что вы сделали? — спросила госпожа профессор. И ее синие, совершенно не выцветшие глаза, точно такие же, как и у Ирины, блеснули сочувствием.

— Я отправилась к барышне. И спровоцировала ее на скандал. Точно так же, как пыталась спровоцировать вашу внучку. Я в обоих случаях была уверена в том, что имею дело просто с алчными особами, которые просто хотят денег.

— И? Получилось? В первый раз.

Олеся так и не поняла уже, кто это сказал: она сама или Антонина Георгиевна.

— Как сказать, — ответила хозяйка квартиры. Которых вдруг стало две. — Я узнала правду. Много чего, включая ту пикантную новость о том, что ребенок был совершенно не от мужа. Я прекрасным образом записала аудиофайл. И отослала его супругу. Для прочистки мозгов. Но… спустя какое-то время мы просто разъехались. Теперь только работаем вместе. Музыка стала звучать по-другому. Лучше даже. Экспрессивнее. Но…

— Лева в курсе? — спросила Олеся.

Антонина Георгиевна посмотрела на нее насмешливо. «Конечно же, нет. Как и весь остальной мир», — говорил этот взгляд.

Помолчали. Что тут скажешь…

— Я бы очень хотела изменить прошлое, — тихо вздохнула Аделина Святославовна. — И просто приехать познакомиться с избранницей сына. С внуком. А сейчас…

— Сейчас надо просто успокоиться. И перестать трепать друг другу нервы, — постановила Антонина Георгиевна. — Новый год скоро, время волшебное. Вот и договоритесь.

— Слушайте, — важная мысль наконец выкристаллизовалась в голове у Олеси. Хотя странно, под таким количеством алкоголя — откуда в голове взяться чему-то умному. А вот смотри-ка, мысль нашлась.

Дамы посмотрели на нее со снисходительным благодушием.

— Если вы, Антонина Георгиевна, здесь. А Ирина — в больнице. То с кем Саша?

— Саша, — улыбнулась Аделина Святославовна, вспомнив мальчика. — Саша?!

— Саша с отцом. Не буду же я оставлять ребенка ночевать с няней. Что вы переживаете? — совершенно невозмутимо откликнулась госпожа профессор.

— Но у Левы корпоратив, — всплеснула руками Олеся.

— А кто сказал, что быть семейным человеком — легко? — широко улыбнулась Антонина Георгиевна.

Олеся посмотрела на Аделаиду Святославовну, и они улыбнулись друг другу. Действительно, чего они раскудахтались? Справится.

Потом они тихонько пели — и романсы, и русское народное. И даже «Напилася я пьяна…» А потом и не тихонько.

На этом в дверь снова позвонили. И это была не доставка коньяка. На пороге стоял Томбасов. С самым непростым выражением лица.

— Олег! — Олеся счастливо кинулась на шею мужу.

— Ты не представляешь себе, какой у меня счет к твоему квартету, — прошептал он ей на ухо. — До небес. Дамы.

Он, прижав к себе жену, поклонился в сторону и хозяйки квартиры, и ее гостьи.

— Олеся у вас — просто чудо, — важно сообщила ему госпожа профессор.

— Совершенно согласна, — поддержала ее мама Левы.

— Я знаю, — вдруг улыбнулся бизнесмен. Улыбка совершенно преобразила его лицо. — С вашего позволения я заберу супругу домой.

Ему важно кивнули, отпуская.

— Вот я покреативлю и придумаю им еще какую-то пакость, — ворчал Томбасов, снося на руках жену в машину. — Что-то кроме пирожков. Заразы.

Не то, чтобы Олеся не могла идти, но было та-а-ак приятно, к тому же прижаться носом в шею мужа, дышать им. И чувствовать себя настолько счастливой, что голова кружилась. Хотелось целовать этого мужчину, что принес столько счастья в ее жизнь. И вообще, она сегодня раскована, нетрезва, значит, ей все было можно.

— Олеся, давай до дома доедем.

— Давай, — покладисто согласилась она, не переставая приставать к мужу в лифте. У нее-то обе руки были свободные, почему б их не использовать, чтобы сделать жизнь приятнее. И кстати, если чуть извернуться, то можно придать их поездке в лифте совершенно другое звучание. Вот, например, такое — она с удовольствием послушала мужской стон. Поймать его губами.

— Любимая…

— Да? — а тут еще и зеркало, в котором они отражаются. Какие к нее шальные глаза. Шубка уже на полу, губы мужа — на ее груди.

— Еще б у меня жвачка была, — пробормотал Томбасов.

— На кой она тебе, — недовольно проговорила Олеся, раздосадованная тем, что супруг отвлекается.

— Я б хоть камеру заклеил.

— Она смущает тебя, любителя все записывать и отсматривать? — не удержалась Олеся. Нет, она не злопамятная, но долгопомнящая.

— Она смущает тем, что не моя, — улыбнулся муж.

Блямкнул лифт, Олеся отстранилась, не забыв обиженно нахмуриться. Наклонилась, чтобы поднять шубку.

— Ты невозможна, — выдохнул муж. — А нам еще домой ехать.

— Да, — покладисто согласилась жена, закуталась в меха. — Вези.

А вот тот факт, что муж причастен к хулиганству с пирожками на выступлениях, она запомнит. Может, записать куда-нибудь, чтобы не забыть? Потому как…

— Оле-е-ег…