Глава девятнадцатая

Красные глаза — признак тлеющих в

голове опилок

(С)

Какое счастье, что никто ничего у него не спрашивал. Ни по поводу Ирины, что прошла мимо остальной тройки музыкантов так, будто она их и не знала. Ни по поводу корпоратива, который образовался столь внезапно. И кстати. Олеся, что приехала на выступление с самым счастливым выражением лица, только и успела заснять конец выступления. Она украдкой вытирала слезы — видимо, успела поговорить с кем-то из парней. И так расстроилась из-за него, что музыканту стало неловко. Но к Леве не подошла, за что ей огромное спасибо.

Только музыка. Только песни.

Отработали Питер — и прочь. Прочь отсюда. Довольно.

О да! «Пять минут» им решительно удалось. Но разве могло быть по-другому? Они же профессионалы. И песенка хорошая. И настроение как раз под нее. Веселое. Жизнерадостное.

«Но бывает, что минута все меняет очень круто, все меняет — раз и навсегда»…

Промелькнула дорога обратно. Как и не было ее. Нежданный корпоратив. Полночь. Все остались довольными. Звонок от Олега, что машина нашлась. Вот что за люди, даже на штрафстоянку по-человечески оттащить не могут. Эвакуаторщик, который все попутал. И документы оказались заполнены с ошибкой. Вернуться домой под утро, обнаружить свой телефон. Вот лежит, родной. На полочке рядом с зеркалом. Сколько пропущенных, смсок и голосовых сообщений. О, даже мама отметилась. И Антонина Георгиевна. Что странно. Но бо́льшая часть — от Ирины. Ну, теперь хоть понятно, почему она удивилась, увидев его. И не сразу сообразила, что он не в курсе ее предпочтений и выбора.

Вытащил из кармана футляр с кольцом, отбросил его подальше, устало опустился на пол. И зачем-то методично стал стирать все голосовые сообщения, смски и звонки. Не просматривая, не читая, не боясь пропустить что-то важное. Самое важное, пожалуй, он уже сегодня узнал. А теперь чем он занимается, вместо того чтобы уронить звенящую голову на подушку. И кто б ему объяснил, на кой черт ему необходимо это времяпрепровождение.

Уничтожить первое голосовое сообщение — оно пришло как раз в то время, когда он был в магазине. Решительно. Безжалостно. С трудом протолкнуть воздух в легкие. А потом стало легче. Пришла какая-то отчаянная злость. Веселье даже. Еще одно. Еще. Вот так — с улыбкой. Над последним рука все-таки дрогнула. В этот момент он подъезжал к ее университету, преисполненный самых радужных надежд. Дурак. Жалкий дурак. Удалить! Но пальцы скользнули по экрану.

«Вот странно, — раздался ее голос, усталый и измученный. — У меня есть твой настоящий номер. Ничего вроде бы не перепутано. Я звоню тебе. Сто пятьсотый раз. А результат один и тот же. Абонент не берет трубку. Решительно. Как и пять лет назад. Достучаться до тебя я не могу. Снова…»

Он как завороженный слушал ее. Потом покачал головой и решительно нажал на удалить.

«Беременна. Снова…» — донеслось до него.

— Что? Стой-стой-стой!

«Вы действительно желаете удалить сообщение?»

— Нет. Нет…

Он осторожно, задрожавшими пальцами нажал на «отменить». И включил запись.

«На двадцать первый день, как по часам, дикий токсикоз. Ты знаешь, меня даже не тошнит. У меня все кружится и кружится. Глаза закрыть невозможно же. Я вот все время путаю: «Все красное и зеленое и кружится, и кружится, и кружится» — это откуда? Из Фрая или Хроник Амбера? Кто там со сфинксом разговаривал. И надо было загадку загадать, чтобы сфинкс ответа не знал. Так вот то было лягушка в кухонном комбайне. Вот я себя ей и ощущаю… Почему же ты не берешь трубку. И именно сегодня? Та же самая ситуация. Странно. И… Да почему?!»

На записи хлопнула дверь, Лева вздрогнул.

«Ирина Ильинична, — раздался голос, который музыкант ненавидел. — Как вы? Что ж вы сразу не сказали, что настолько плохо?»

«Думала, отработаю номер. Я же обещала, Станислав Витальевич. И… ко мне из Москвы приедут, помочь…»

Он расслышал в ее голосе нежность. Все равно. Несмотря на то, что ей было плохо и она явно на него злилась… Нежность.

А он…

«Поехали потихоньку, я договорился с врачами. Примут. Нас в больнице ждут уже», — снова голос ее начальника.

Зажмурился. И просто изошелся от ненависти к себе. Кольцо он носился, покупал. А просто подойти, спросить — что случилось. Что? Не вариант?

Идиот. Боже, правый, что он наделал?

Что он там успел ляпнуть в порыве припадка? Что ему нет никакого дела до того, что с ней происходит.

Обхватил голову.

Больница? Как больница, почему больница? Какая больница?

Он вскочил, уронил телефон на пол, заметался по прихожей. Где Ира? Что с ней?

Хотел было набрать ее номер, но в последний момент посмотрел на часы. Почти пять. Ей только его звонка, тревожного, ночного не хватает.

Сумка, телефон — теперь-то он точно его не забудет. Вызвать такси. И позвонить начальнику службы безопасности Томбасова.

— Лева, ты озверел? Почти пять часов утра!

Голос у Олега был раздражающе-бодрым, словно и не ложился еще.

— Ира. Ира в больнице, — практически беззвучно проговорил музыкант. Голос куда-то исчез совсем.

— Погоди. Вы же расстались. Тут Томбасов Олесю утешал. Такая романтика, — и это с такими интонациями, словно безопасник о приступе колик рассказывал.

— Мы не расстались. Надеюсь. Я идиот.

— Идиот — это понятно, — внезапно развеселился Олег. — Так что там случилось?

Выслушав сбивчивый рассказ Левы, безопасник глубокомысленно проговорил:

— Мда. Все у вас, гениев, не так, как у людей. Карма, что ли?

— Не знаю, Олег. Не знаю.

— Ладно, ты. Успокойся. Сейчас узнаем, где Ирина твоя, что с ней. Ты сейчас?

— В такси, еду на вокзал.

Снова «Сапсан». Третий раз за эти сутки. Снова четыре часа, летящих под колесами. Смска на телефоне с адресом больницы. Номер палаты. И приписка — «Угрозы выкидыша нет».

Девять утра. Букет ромашек. Тревожная пустота внутри черепной коробки. Закрытый еще гардероб. И бахилы, которые нужны, но которых нигде не продают.

— Молодой человек, вы куда?

Дорогу ему перегородили турникет и охранник. Оба решительные и бескомпромиссные.

— Посещение только с трех часов дня. По разрешению врача.

Лева устало потер глаза.

— Слушай, друг, — проговорил он тихо. — Я в три уже в поезде должен быть. А у меня женщину к вам привезли сюда. Я ничего не знаю, не понимаю. И с ума схожу. Пожалуйста. Пропусти.

И полез в карман за портмоне. Парень посмотрел на него с сочувствием:

— Называй фамилию пациентки. Могу лечащего врача вызвать. Если разрешит — то пожалуйста. Тогда и отблагодаришь. А пока, — он поморщился. — Работы лишаться не хочется.

— Зови.

Долгие-долгие полчаса.

— Доброе утро, — к нему вышла солидная строгая хмурая дама в кипенно-белом халате. — Что за срочность.

— Доброе, — Лева стремительно поднялся — и его повело. — Мне надо…

— Вы ели когда? — требовательно спросила доктор. — Про спали мы молчим.

— Ел? — удивленно вытаращился на нее музыкант. — А. Ел. Конечно.

— Пойдемте-ка со мной, — приказала женщина. — Вами только моих пациенток пугать. Глаза красные, вид озверевший. Что там у вас стряслось?

Через полчаса, после кофе и плотного завтрака в кафе при больнице, Лева почувствовал себя человеком, а не подзаборным псом, выкинутым за ненадобностью.

— Все с Ириной нормально, прокапали, стало легче. Еще пять капельниц — и отпустим домой. Точно так же, как и в прошлый раз. Сколько там у нее старшему?

Лева склонил голову. Было ему невыносимо стыдно.

— То есть вы еще и поругались вчера, — догадалась доктор.

— Практически.

— Пойдемте. Только договоримся: вы не спорите с беременной, не повышаете голос. Если она говорит: «Уйди» — тут же уходите. Найдите бахилы, пальто оставьте у охранника.

Он кивал. Бахилы нашел. Купил у того же охранника. За сто баксов. И был очень счастлив такой сделке. Потрясающе выгодной.

— Цветы, — раздалось ему в спину. — Цветы забыл.

— Спасибо.

Схватить букет. И вперед. Стараясь не топать. Все-таки дамы вокруг в положении. И беспокоить их нельзя.

— Ира.

Он отворил дверь и замер на пороге ее палаты.

— Лева.

Она посмотрела на него. И этот взгляд ему решительно не понравился. Он шагнул вовнутрь. Любимая женщина напряглась, скривилась и тяжело задышала:

— Цветы. Пахнут!

Музыкант тут же отступил в коридор, обвел глазами коридор, дошел до поста, протянул букет медсестричке:

— Возьмите, пожалуйста.

— Тошнит? — понимающе улыбнулась она.

Лева печально кивнул. И снова отправился в палату.

— Как ты? — снова открыл дверь в палату.

— Снова закружилось, — пожаловалась ему Ира. И как он вчера не разглядел ни зеленоватую бледность, ни круги под глазами. Идиот.

— Прости, — он в два шага преодолел маленькую палату, где она, по счастью, была одна, склонился над ней.

— Так, — сипло проговорила любимая. — Отойди. Быстро.

«Злится», — подумал Лева. И послушно отступил.

Ира поднялась, распахнула окно. И жадно задышала.

— Я еще вчера отметила, — проговорила наконец, — насколько у тебя пахучий одеколон. Кошмар просто.

— Раньше тебе он нравился.

— Раньше я так хорошо не нюхала, — с досадой проговорила она. — Лет пять уже как. И вообще, Лева. Вот что за… Подстава с тобой, а? Мы же во Владивостоке извели кучу презервативов. Все время были защищены. И сейчас, в Питере. Вот ни разу же не… Вот откуда?!

Что тут скажешь. Только руками развести. Такой он, получается неуемный.

— Прости.

Тень улыбки промелькнула на ее лице. Таком родном, таком измученном лице. Как же хотелось сделать эти два шага от двери, прижать ее к себе, поцеловать. Обнять. Почувствовать, что она с ним. Снова.

— Ир, я вчера телефон дома забыл, — начал он торопливо, боясь, что она перебьет и объясниться не удастся. — Ехал без него. И поэтому…

Что тут скажешь — только рукой махнуть.

— Простое объяснение — самое логичное? — грустно усмехнулась она.

— Не то слово, — проворчал он, приходя в себя. — Ты сильно злишься?

— Я даже не злюсь, Лев. Просто вчера было пусто. Совсем. И больно.

— Я когда увидел рядом с тобой другого мужчину — в голове помутилось, — покачал музыкант головой. — Ира, а давай поженимся.

— Чтобы у тебя в голове не мутилось?

— Переедете с Сашей в Москву. Если до Нового года получится — вообще замечательно. Слушай, надо что-то будет с домом решать — детям лучше в доме, чем в квартире. Да, решено — дом. Саше подберем нормальных преподавателей. Вокал ставить надо.

— Скажи еще, что отдадим в интернат при консерватории.

— Хороший вариант, надо подумать.

Странно, но издевательских ноток в ее голосе он не услышал вовсе.

— Лева.

— Ты уволишься, займешься домом и детьми.

— Мужем.

Лицо мужчины осветила такая яркая, счастливая, но немного сумасшедшая улыбка человека, который сорвал в лотерею джек-пот.

— Видишь, как все замечательно придумалось.

И он полез в карман за кольцом.

— А скажи мне, Лев, где во всем этом я.

— Что?

Он вздрогнул от ледяного тона, растерянно перевел взгляд на любимую. И коробочка выскользнула у него из пальцев.

Они оба, замерев, наблюдали, как от удара об пол футляр раскрылся, и кольцо покатилось по полу.

…

Она бы отдала и полцарства, и корону (если б она у нее была), и все, что только могла придумать за морковку по-корейски. И, вероятно, если бы Лева вчера притащился не с кольцом, а с божественным кушаньем, то его бредовые идеи о совместной жизни нашли бы больший отклик в ее сердце. Ну, вызвали бы гораздо меньший протест. Факт.

Или это потому, что ее сегодня не тошнило? И можно было выспаться, не отвлекаясь на мысли, что ты — космонавтка, тебя готовят ко всему и сразу. И поэтому крутят на центрифуге постоянно. Выспаться можно. Без выматывающей мути перед глазами. Что опять же внушает сдержанный оптимизм.

Нет, это совершенно не говорит о том, что она собирается принять более, чем щедрое предложение Левы. Но и убивать его уже не хочется. Слишком хорошо. Слишком лень. Как и думать о том, что ей со всем этим богатством делать.

Потом. Она подумает об этом не то, чтоб завтра. Завтра она попытается улизнуть и найти морковку. Может не решиться ее съесть. Так хоть понюхает. И мир просто засияет. А потом, очень сильно потом она примет какое-нибудь решение.

— Привет, воробушек.

Ну, кто бы сомневался. В палату заглянула бабушка.

— О, ты по второму кругу, — Ирина рассмеялась.

- При Саше, думаю, не стоило расспрашивать тебя о планах на будущее. Он успокоился, увидел тебя. Убедился, что все в порядке. Вот я отвела его домой. И вернулась.

— Бабушка, — поморщилась Ирина. — Вот честно, я в таком изумлении, что понятия не имею о своих планах на будущее. Пока могу сказать — из грандиозных свершений…

Она взяла драматическую паузу. Улыбнулась бабушке, которая напряглась и как-то слишком серьезно на нее смотрела. Проговорила:

— Я собираюсь добиться того, чтобы токсикоз ушел. Пока все.

И добавила под облегченный выдох Антонины Георгиевны:

— А у тебя был Лев.

Прозвучало насмешливо.

— Был, — не стала спорить госпожа профессор. — Звонил, заезжал, привез игрушки — магазин скупил, не иначе. Спрашивал, чем помочь. Няню организовать для Саши. Денег дать, обеспечить продуктами. Нанять кинолога для Джесс.

— А Джесс кинолог зачем?

— Ну, с точки зрения неподготовленного человека, так называет тот, кто будет твою зверюгу выгуливать. И ты знаешь, на это барство дикое я согласилась. Как и на доставку продуктов — он мне приложение скачал. Очень удобно. А с няней я и сама разобралась. Вызвала прежнюю.

— Вот и умница.

— Вы до чего договорились? — с тревогой спросила Антонина Георгиевна, вспоминая музыканта, который пришел к ней совершенно растерзанный. И, как она поняла, чувством вины. И беседой с внучкой.

— Ну, Лева зашел с невообразимых козырей. Предложил мне очаровательный вариант домостроя: дом, дети и он. Я увольняюсь и переезжаю в Москву. Красота же. Нет, я всю жизнь готовилась к подобной просто головокружительной карьере домохозяйки.

Бабушка что-то проворчала. Ира напрягла слух. Цензурного в высказывании не было ничего. Но и прошлась госпожа профессор не только по Леве.

— Нет, а я-то при чем? — изумилась Ирина. — Я вела себя корректно. Хотя меня от него дико тошнило. Я его даже не послала. Нет, конечно, послала. Но не ругалась, не сквернословила, кстати. Просто сказала, что пока плохо себя чувствую, подобные вопросы решать не буду.

— Вот уже слава Богу.

— Но добавила, что и видеть его не хочу. Как мне станет лучше — приеду, будем договариваться. Потому как его предложение неприемлемо.

— Ирааааа.

— Что Ира? Мне и так плохо. Я ж как скажу что-нибудь. Потом, как в себя приду, будет неловко. И я себя ругать буду. А мне не нравится себя ругать. Я себя хвалить люблю.

Бабушка качала головой.

— Слушай. Вот только не говори, что перешла на сторону зла. Потому что у него оказались печеньки.

— Ира.

— Ну что — Ира.

— Я не всегда понимаю твои жаргонизмы.

— Ах, оставьте, госпожа профессор.

— Надо договариваться.

— Надо. И я вот как раз собираюсь выступить с встречным предложением, — улыбнулась внучка. Получилось кровожадно.

— Каким? — обречено спросила Антонина Георгиевна.

— Мне нравится идея гостевого брака. Он приезжает. Как красно солнышко. Нечасто. Как в этом месяце — вообще идеально. Главное, без загонов, как в Университете.

— И?

— Ну, гуляем, общаемся. Перецелует детей — и по домам. И каждый живет своей жизнью. Это главное.

— Ира, ты понимаешь, что ты говоришь?

— Дело я говорю. Какой из него, этого гениального, так и не повзрослевшего ребенка, муж? Какое из него верное плечо? Он забыл телефон дома. Ладно, бывает. Но это не повод вести себя на той лестнице, как козлищу. И это его восхитительный пассаж о том, что его не интересует, что со мной случилось.

— Ревность. Неуверенность в себе.

— Ревность. Неуверенность в себе. Но мне-то как с этим? И вообще — с ним же жить невозможно!

— Слушай, для женщины, которая готовится подарить ему второго ребенка, ты как-то удивительно вовремя задумалась обо всех сопутствующих издержках.

— Ну, предположим, второго ребенка я готовлюсь подарить себе. А уж потом все остальное.

— Я поняла. Вы с Левой просто созданы…

— Друг для друга?

— Нет. Для того, чтобы мотать нервы окружающим. С огоньком.

— Бабушка, не злись.

— Я злюсь. Потому что надо — по-человечески. Надо договариваться.

— Надо согласиться на все, что он предложил. Хлопать в ладошки, как на его концертах, смотреть в глаза как преданная собака и повторять: «Да, любимый. Конечно, любимый». И тебе, конечно, прекрасно известно, что для меня карьера домохозяйки, ну, просто предмет мечтаний.

— Нет. Еще вещи, на которые ты не пойдешь. Есть вещи, на которые не пойдет он. Но зачем доводить до разрыва?

— Не знаю. Я была так очарована, так влюблена. Просто дышала им. Но сейчас.

— Что сейчас.

— Не знаю, — и слезы брызнули из глаз. — Не знаю я.