Глава восемнадцатая

— Бэрримор, кто там воет на болотах?

— Простите, сэр. Накопилось.

(изумительный анекдот из ВК)

— Ира? Ирочка…

— И много-много радостииииииииии…

— Снегурочкааааа! Снегурочка!

— С наступающим!!!

— Ира, пожалуйста, объясни…

— Лева, работаем!

— Дай мне минутку! — зарычал, с раздражением сдернул с себя шапку Деда Мороза, бросил рукавицы на пол. И… услышал гудок в трубке. Длинный, тоскливый гудок.

— Лева, твою ж! Вступление!

— Иди и пой, гад!

Как Сергей все-таки умеет голоса копировать — ну, точь-в-точь руководитель их хора в далеком детстве. И все — в голове никаких мыслей, никаких переживаний — только песня. Только мелодия. «Песня ж остается с человеком. Песня не прощается с тобой!» А то, что на душе тревога, тянущая, выматывающая, непрекращающаяся… Ну, кому, право слово, это интересно. Тем более, под Новый год, когда елки горят огнями, а глаза — счастьем и предвкушением.

Он вламывался на сцену последним, уже под пение остальных, присоединившись к нему практически в прыжке. По пути запнулся о какой-то провод, вылетел кубарем. Под бурные аплодисменты и понимающий довольный смех.

И вот зря остальные члены квартета с примкнувшей к ним Олесей развлекаются на его счет. Это же их счастье, что он не выражает свои мысли матом. Потому что вот тут как выразил бы. Ка-а-а-к высказался б про все и сразу. Коротко и емко. Под включенный микрофон. Хорошее получилось бы поздравление с Новым годом. А так… Люди улыбаются, машут. Всем понравилось. Получилось в тему — сейчас еще и обыграем — допустим, одному из четырех Дедов морозов уже хорошо. И пусть завтра изойдутся в соцсетях на тему, что «Крещендо» работало бухими. И на здоровье!

Песенку про новый год — сто двадцать тысяч первую допели. Сейчас еще три номера — и лететь дальше. У них еще два поздравления по организациям и один пафосный корпоратив к вечеру. И можно снова позвонить Ире. И попытаться узнать, что…

Что-то было не так. Нет, они не поругались. Он по-прежнему звонил так часто, как мог. Скучал. Она по-прежнему рассказывала ему о сыне и высылала милые и забавные видео с его занятий. Кстати, шахматы и бассейн удалось отстоять. И то — после долгого мужского разговора. И обещания найти преподавателя вокала.

Но что-то ушло. Он не мог понять — что именно. Легкость? Радость? Счастье из ее голоса?

Он снова зарычал.

— Успокойся, — Сергей еще пытался с ним разговаривать. Теноры уже просто косились с опаской, как в то черное время, когда он просто сходил с ума. И разрушал все, к чему мог дотянуться. — Через три дня поедем в Питер, поговорите. Может, ты только все надумал.

— Может быть, — кивнул он, чтобы не сорваться. Не начать орать на товарищей, которые уж точно были не при чем.

— Поехать сейчас в Питер — совсем не вариант, — Артур посмотрел на часы, чтобы не видеть сосредоточенного лица Ивана за рулем. А еще лучше — приборной доски со спидометром. Туда было совсем жутко. Они опаздывали. Как, впрочем, и всегда в это суматошное время. Поэтому гнали.

— Не вариант, — Лева вздохнул и отвернулся, глядя в окно на что-то мелькающее. Может даже и Москву.

Новый год… До тридцать первого осталось немного. Ну, до черта корпоративов и мероприятий, поездка в Питер, сольный концерт тридцатого — уже многолетняя традиция, билеты раскуплены все. Потом тридцать первое — с метаниями по разным площадкам, практически в одно и тоже время, но в разных местах. И…

Все. К утру можно выдохнуть. И отчаянно охрипшими, часов в семь утра с бокалами ледяного шампанского в руках (все фигня, теперь уже можно, потому что в это утро их голосам ничего не страшно), пообещать себе, что вот в следующем году… Они так не будут делать. Вот не будут — и все! Улыбнуться, зазвенев бокалами. Послушать стенания теноров, что это не Италия — на улице да в живую работать. В мороз. И счастливо улыбаясь, прислушиваться к восторгу, что бурлит в тебе, понимая, что сейчас ты приедешь домой… И… не заснешь ведь.

И как хочется, чтобы в этот Новый год тебя дома ждали Ира и Саша. Они ведь наверняка будут спать уже. А он, обвешанный подарками, с букетом ромашек будет пробираться. И она наверняка проворчит сквозь сон, что ждала, но уснула… А потом все будет хорошо. Правильно. И…

Нет, потом будет отходняк — как помятые и испачканные и уже никому не нужные конфетти и серпантин на улицах первого января. Но об этом же история всегда умалчивает. И правильно делает!

— Может, я успею смотаться в Питер с утра? — Лева потер лоб, пытаясь унять гул в голове. — Сегодня. Если выехать самым ранним «Сапсаном»… То…

— Ты упадешь где-нибудь на выступлении. Надо спать, хотя бы часов пять. Ты же сам знаешь, — нахмурился Сергей.

— Знаю.

Осталось понять, что с Ирой.

…

Ира пыталась понять, что с ней происходит.

Она четко понимала, что не злится на Леву. Что он тут вообще не при чем. И что явление его мамы было всяко без согласования с ним.

Что слова, гадкие, сказанные с целью ее унизить, вывести на скандал их беседу (вопрос остается — зачем) — это же неправда. И не имеют ни к ней, ни к ее мужчине никакого отношения.

Все это она проговаривала себе уже по сотому кругу, убеждая, уговаривая, злясь. На себя. Да. Уже и злясь.

Но успокоиться не могла.

Слишком зацепило. Слишком кольнуло — где-то там, глубоко. Слишком, наверное, нежными и хрупкими были их чувства, чтобы вот так по ним.

Может быть, просто поехать к Леве? Ничего не объясняя, рухнуть, как снег на голову, обнять, прижаться. Услышать его голос, почувствовать, как он прижимается губами к макушке. Просто расплакаться в его объятиях, почувствовать, как из груди слезами вымываются осколки злых слов…

Но… У Левы — туча дел. До Нового года осталось совсем немного. А до его приезда в Питер — еще меньше. И какое право она имеет ехать и мешать ему работать. К тому же всяко придется объяснять, что случилось. А она не хочет. Потому что сдавать его маму и быть причиной семейных ссор. Инициировать эти самые ссоры. Нет.

Надо просто взять себя в руки, прекратить плакать и изводить себя. Изводить окружающих кислой миной.

Успокоиться.

— Да, Лева. Нет, со мной все в порядке.

…

Телефон зазвонил снова.

Больше всего хотелось вмазать им об стену. Да что — сговорились все что ли?! Сошли с ума под Новый годом стараясь запихнуть хоть еще один выход квартета. И до чего дошли — а давайте одна пара поедет в одно место, а другая — в другое. Какая вам разница. Да и нашим клиентам под новый год особо тоже никакой. Засветитесь. Люди хотят.

Ну, что делать, если все возжаждали. И все решили позвонить сегодня. Как апокалипсиса ждут, право слово, а не Нового года. А перед полным армагедонцем все резко решили насладиться хорошими голосами.

— И вообще, — раздраженно проговорил особо умный, с которым Лева говорил последним, — пора записать уже фанеру — и не выеживаться.

Лев не говорит матом! Он не думает матом. И он не кидается телефоном в стену. Просто отвечает: «Нет». И спокойно собирается в Питер. Успевает. Успевает купить самый главный подарок, потому что для Саши уже все доставили. Как хорошо, что есть Интернет. И там можно скупить магазин игрушек для сына, какую-то прелесть для собаки и роскошный палантин для Антонины Георгиевны. Тааак. Он успевает. Успевает, сказал! Не психует. И вперед — на «Сапсан». Еще не забыть концертный смокинг и туфли. А вот за ними пришлось возвращаться.

Телефон упорно не замолкал. Все-таки Лева посмотрел на номер. Да что ж такое.

— Да, — обреченно проговорил он.

— Лева, выручайте, а.

— Что случилось?

Вот этого человека, когда-то, на заре юности и безвестности, выручившего их, просто послать он не мог.

— У меня боец на более чем серьезном корпорате должен был работать.

— И что?

— Лежит, мать его.

— Заболел что ли?

— Пьяный он. В дымину. В запое.

— Слушай, — Лева рассмеялся, вспоминая Питер. — Подымите, поставьте к микрофону, пусть работает.

— Он только матом в этом состоянии всех кроет. Не все же — как ты. Сначала отработал, потому упал.

— Я — талант, — скромно, со знанием дела сообщил Лева.

— Ты гений. Выручи, а. У вас ведь нет сегодня ничего.

— И откуда ты все знаешь?

— Работа такая. Лева. Прошу.

— Мы в Питер уезжаем.

— Слушай, а у нас что — в Питере за корпоративы платят больше? Нет, смотря кто, конечно. Но я б на столицу поставил.

— Мы не корпоратив работаем. Мы в университет.

— Учиться? Нет, Лев, вас же только портить.

— Перестань.

— Лева. Бесплатно что ли?

И такой ужас в голосе.

— Я опаздываю, прости.

— Твои дамы до добра тебя не доведут, Лева. И ты напрасно думаешь, что заценят твои самопожертвования. Во сколько у вас там начало?

— В три. Блин, я опаздываю!

— У нас — в полночь.

— У меня другие планы на эту полночь, — улыбнулся Лева. — Прости.

— А это правда, что ты ей в хрущевку концертный рояль припер. Сам с сотоварищами затаскивал и стену проломил?

— Да иди ты, — восхитился Лева. Какая у людей все-таки фантазия. Восторг же.

Выскочить из дома. Прыгнуть за руль. Забыть на сегодня, что по всей Москве камеры — и придут штрафы. Нет, они все равно придут — это такая народная примета под Новый год. Как и хрип вместо голоса первого января.

А вот если бы кто из знакомых увидел Леву в ювелирном магазине, то пришел бы к выводу, что ни на одной репетиции, ни на одном прогоне музыкант тираном не был. Ни разу в жизни вообще. Потому что он выбирал кольцо для Ирины. И хотя он объяснил накануне, что он хочет и ему обещали помочь. Но… ему все не нравилось. Слишком большой камень, не тот оттенок, не то впечатление. Слишком маленькое. Нет, не изящное.

Он хотел изумруд. Сам не понимал, почему. Не что-то холодное и строгое, типа бриллиантов или сапфира с топазами. Нет. Летний, яркий, травяного оттенка. И нужного размера. Который он узнал у Антонины Георгиевны, спасибо ей большое.

— Вот!

Строгое, лаконичное кольцо. Но такого оттенка изумруд. Оно. Он представил, как надевает его на пальчик Ирине, как склоняется над ее рукой, чтобы коснуться губами, как чувствует ее трепет, который передается ему. Как бешено бьется жилка на руке под его пальцами, как они оба вспыхивают и мгновенно сходят с ума…

Да!

В смысле, спокойнее. До встречи еще несколько часов и несколько сотен километров, которые дико его бесили.

А теперь — бежать. Странно, что ему еще никто не позвонил. Выскочил на улицу. И понял, что машины нет.

— Да что же такое! — он с укором посмотрел на белесое небо, обещавшее снег.

Разбираться с машиной времени не было, еще не хватало опоздать на поезд. Полез в карман за телефоном. Его там не было. Тоже не было. Что ж за день такой!

Зарычал в полный голос, испугав какую-то женщину с коляской.

— Простите. Ради бога, простите. — И всем своим видом изобразив раскаяние, Лева кинулся в магазин. Обратно.

Продавщица, которой он вынес весь мозг и которая проявила просто чудеса профессионализма, вздрогнула, увидев его снова. Но быстро сложила лицо в профессиональную приветливость.

— Я могу вам чем-то помочь?

— Можете, — выдохнул Лев. — Мне нужен телефон. Пожалуйста. Быстрее. И вызовите мне такси.

Скорее, скорее, скорее!

Вот он, Питер. Вот он — пронизывающий ветер. Такого, похоже, нигде больше не бывает. По крайней мере, даже во Владивостоке он мерз меньше. Вот он — дождь стеной. Добро пожаловать в предновогодние реалии Северной столицы.

Пробки, снова пробки. Что же — город не понимает, насколько он торопится. Обнять, утешить. Найти в ней себя. И замереть, не дыша то счастья. И он не будет психовать. Он будет спокоен. Доедут же они когда-нибудь!

— Университет, — сообщил шофер, прижимаясь к обочине. — Прибыли.

Лева рванул вперед, не дожидаясь парней, которые молчали всю дорогу, стараясь не обращать на себя никакого внимания, особенно, когда Олег сообщил новость о том, что машину, похоже все-таки угнали. Осталось только понять, где ему поймать Ирину. С учетом того, что телефон остался дома.

— Где актовый зал? — Лева прямо на выходе из машины поймал какую-то студентку, буквально за рукав.

— Ой, а вы же из «Крещендо»! — засияли глаза девчонки. — Как круто! Вы сегодня у нас будете петь? Вы не представляете, какой бой за проходки в актовый зал. А никто не хотел сначала идти на это занудство. А как узнали. Оооо.

Руководитель квартета кивнул — конечно, круто. Конечно, будут. Конечно, петь. Только скорее! Пожалуйста, скорее.

Автограф, фотография, дежурная улыбка восторженной девчонке — не жалко. Только время, время, время-я-я-я. Почему ему сегодня целый день казалось, что он не успевает?

— Добрый вечер.

По белокаменной помпезной лестнице спускалась Ирина. Одетая в пальто. Под руку с каким-то мужчиной. Чужая, далекая. Не похожая на себя. С ничего не выражающим взглядом, как тогда, когда он имел глупость ее не узнать. Как не узнавал сейчас. Куда все исчезло в эти несколько дней? Что вообще произошло в эти несколько часов. И кто этот мужчина, так нежно поддерживающий ее под локоть.

— Ира? — он поднял на нее недоумевающий взгляд.

— Лева… — она было шагнула к нему, но мгновенно отпрянула назад, прикрыв глаза. Глубоко и тяжело вздохнула.

— Простите, мы спешим, — обратился к музыканту мужчина. Мужчина был спортивен, подтянут. Эдакий положительный герой-любовник в дорогом костюме, с чуть посеребренными висками.

Лева мгновенно узнал голос. Тот самый, который он слышал по телефону. С бархатными, нежными интонациями, обращенными к Ирине.

В сердце что-то заледенело. Словно игла вошла, не давая вдохнуть глубоко. Не давая даже закричать от боли.

— Послушайте, — обратился к нему мужчина разворачиваясь. И Лева понял, что его просто обогнули — как неодушевленный предмет, помешавший на пути. — Может быть, вы нас выручите. Ну, с этим конкурсом дурацким. Споете там что-нибудь.

— Что? — вырвалось. А в следующее мгновение Лев взял себя в руки. В конце концов, что они себе позволяют? Это кто им дал право делать их него персонажа какого-то дурацкого водевиля? Почему на него с усмешками сморят какие-то студенты, которых они трое, без сомнения, развлекли подобной сценой?

— Вы знаете, — обратился он к спинам мужчины и женщины, что уходили прочь. — Пожалуй, раз в наших услугах не нуждаются, отбудем-ка мы в Москву.

Любезный голос, немного с оттенком пренебрежения. А как еще можно относиться к окружающим его людям, которым он желал оказать любезность. Но раз не надо — стоит ли навязываться?

— То есть вы не знаете, что произошло? — снова обратился к нему счастливый соперник. Тоном, которым разговаривают со студентом-двоечником, приставшим к тебе после пятой лекционной пары с требованием принять зачет. Вроде бы и послать надо — коротко, четко и емко. А воспитание и статус не позволяют.

Ирина же не прекратила спускаться по лестнице. Не обернулась к нему.

— Вы считаете — мне до этого есть какое-то дело?

Он интонирует, пожалуй, лучше всех в стране. И сегодня сможет. Пусть дыхания нет совсем. Пусть что-то жжет в груди, но… Жалким он выглядеть не будет.

— Так вы не останетесь, чтобы спеть? — девчонка, что привела его на эту проклятую лестницу, выглядела совершенно расстроенной.

— Почему же? — ослепительно улыбнулся он ей. — Мы обещали отработать песню. Мы ее и отработаем. А потому поедем дальше.